Сады ночи

Грег Ф. Гифьюн

Лешель Вудард посвящается

«Мир людей грезит, он сошёл с ума во сне, и змея душит его, но он не может проснуться». — Д. Г. Лоуренс

Пролог

Оно движется сквозь высокую траву подобно тени; единственное свидетельство того, что зверь существует в действительности, а не является игрой света и воображения, — мелькающий пушистый хвост. На краю поля лиса останавливается, наклоняет голову и нюхает воздух. Холодный октябрьский ветер спускается с вершины далёкого холма, пересекает открытое поле, а затем пробирается сквозь высокую траву по ту сторону, заставляя стебли раскачиваться взад и вперёд — точно бесчисленные зовущие пальцы. Хотя сумерки только-только наступили, густой лес на дальнем краю уже погрузился во мрак. Большинство листьев окрасились в яркий жёлтый, бурый и оранжевый, но скоро — совсем скоро — они опадут мёртвыми, и наступит зима. Пока же приходит лишь ночь. И этого достаточно. Она крадётся, точно ветер, всколыхивая всё живущее внутри неё, но, несмотря на смену света и тьмы, время, кажется, остановилось здесь — и вокруг стоит жуткая тишина.

Лиса чует это странное изменение в воздухе, однако не двигается с места; её взгляд прикован к огромному дереву на вершине холма. Древнее, с толстым стволом и длинными узловатыми ветвями, что тянутся к пепельному небу, словно щупальца, дерево — голое и почерневшее, будто сожжённое много лет назад, — стоит на горизонте одиноко, точно страж, надзирающий над всем, что простирается по ту его сторону.

Колодцы... фермерский дом... сёстры...   Прошлое... настоящее... будущее...

Лиса рвётся вперёд — так же стремительно, как грациозно — и мчится через поле, крадучись поднимается на холм, а затем резко останавливается в нескольких шагах от огромного дерева.

Четыре оленя наблюдают за лисой у подножия дерева, подняв и повернув головы. Одного её присутствия достаточно, чтобы спугнуть их; олени срываются и несутся по противоположному полю к задней части фермерского дома внизу. Порыв ветра всколыхивается у них в след, пока они инстинктивно описывают широкую дугу вокруг старого амбара и исчезают в лесу.

Взгляд лисы скользит к трём маленьким деревянным колодцам с вёдрами на верёвках — неподалёку от дерева.

Но кое-что другое её отвлекает.

Внизу тусклый жёлтый свет заливает одно из окон фермерского дома.

Они не спят.

Ночь опускается резче, быстрее.

Большой серый полоз скользит по дереву сверху и беззвучно обвивается вокруг ближайшей ветви. Его раздвоенный язык подрагивает; чёрные, как жидкость, глаза — мёртвые, но насмешливые.

Парадная дверь старого фермерского дома открывается со скрипучим стоном, и звук раскатывается вверх по склону холма. Выходит силуэт — тело укрыто с головы до ног чем-то похожим на тёмный саван. Следом, гуськом, появляются ещё двое, каждый держит зажжённую свечу, пока все трое движутся через двор к холму. Саваны метут землю и скрывают ноги, однако три фигуры держатся так прямо и движутся так размеренно, что лиса не может понять: идут они или скользят — парят чуть выше земли.

Внезапно лиса что-то чует.

Опасность.

Она разворачивается и бежит обратно туда, откуда пришла, — не останавливаясь и даже не замедляясь, пока не достигает леса. Оказавшись меж деревьев, она постепенно сбавляет ход и оглядывается.

Вдалеке на вершине холма стоят три женщины и смотрят.

Но неужели они могут видеть её с такого расстояния? Разве это возможно?

Пока лиса растворяется под покровом тьмы, она знает наверняка лишь одно: в этот странный холодный октябрьский вечер здесь уже не она охотник.

Они.

«В сне сновидца приснившийся проснулся». — Хорхе Луис Борхес

Один

Сияй...

Он должен помнить: теперь он видит вещи иначе — даже когда спит. Сны, его убежище, приходят легко. Только они и остались, чтобы защитить его от тьмы, от пустоты. Сны всегда были у него яркими, хотя в последнее время стали ещё ярче — с тех пор, как появились таблетки, крошечные пилюли, призванные расслаблять и приводить мысли в порядок, снимать тревогу и тоску. Они действуют, но кто знает, что они делают с ним в долгосрочной перспективе? Врачи уверяют, что лекарства совершенно безопасны, — но безопасность есть миф.

Звуки сна, волшебства, уплывают, оставляя его в неопределённой тишине. Сгорбившись на краю кровати, Маркус Бэньон смотрит на маленький пластиковый флакон в руке, на крышку с защитой от детей и рецептурную наклейку. Ещё одни оковы, ещё одни цепи. Но к чему они его прикуют? Он не знает. Пока не знает.

Марк откручивает крышку, роняет таблетку на ладонь, потом тянется за бутылкой воды с прикроватного столика. Прежде чем успевает дальше анализировать ситуацию, он бросает таблетку в рот и запивает её.

— Ты в порядке?

Вместо того чтобы обернуться на голос, он смотрит в пол. — Если бы я никогда больше не слышал этого