Предисловие к первому изданию

Роман и история родились на одном корню. Прототипом исторических произведений на заре истории были легенды, исторические песни, былины, chansons de geste. Первые историки, «летописцы», принимали то, что рассказывалось в былинах или chansons de geste, за чистейшую историческую истину. В нашей начальной летописи мы встретим сколько угодно эпизодов былинного происхождения, некоторые из них через много веков вернулись к своей первоначальной форме: такова «Песнь о вещем Олеге». Но это, конечно, было поэтическое произведение с самого начала.

Позже началась дифференциация. Chansons de geste превратились в рыцарские романы, которыми упивался Дон-Кихот. Уже в былинах от истории часто оставались одни имена: Роланд chansons de geste, кроме имени, ничего общего не имеет с наместником Карла Великого в Бретани. В романах же совсем ничего исторического не оставалось. В ⅩⅨ веке сначала романтики, потом натуралисты, каждые по-своему, создали иллюзию воскрешения прошлого в историческом романе. Но это именно иллюзия. На самом деле от истории тут ничего не осталось, кроме, опять-таки, имён и костюмов. Весьма наивен был бы тот, кто принял бы «Айвенго» Вальтера Скотта за подлинное воспроизведение рыцарских нравов Ⅻ века или «Войну и мир» за подлинное изображение русского общества начала ⅩⅨ века. Герои Толстого отнюдь не современники Сперанского и Пестеля, изображённые под углом зрения начала 1860-х годов: это просто люди того общества, в котором жил Толстой, его соседи и соседки, друзья и родственники, переодетые в костюмы времён Первой империи. Причем организатор этого костюмированного бала и не очень заботился о точности в мелочах: бал не музей. Лишь бы было «вообще похоже»! А для большего исторического правдоподобия некоторым — второстепенным — персонажам даны исторические имена. Но, опять-таки, верх наивности обнаружил бы тот, кто подумал бы, что Кутузов и Наполеон Толстого — это те самые Кутузов и Наполеон, что действовали на исторической сцене в 1812 году.

Чем дальше уходил роман от истории, тем сама история становилась суше. Последние мастера исторической живописи: Маколей и Мишле, Ранке и Костомаров — умерли в ⅩⅨ веке. Их традиции в некоторых странах свято хранятся: так, трогательно было слушать на последнем всемирном конгрессе историков доклады, где явственно звучали мотивы «великого учителя» всех прусских историков прошлого столетия. Ранке умер почти девяностолетним стариком, когда я был студентом Ⅰ курса. На Ранке нас пытались воспитывать наши университетские учителя, сами принадлежавшие уже к другому поколению. Кому не отрадно вспомнить свою молодость! Но вообще для нашего поколения, кроме свято хранящих традиции германских профессоров истории, Ранке — уже не наука. Живого образа прошлого нет уже ни в исторических романах, ни в толстых исторических книжках

Для истории в настоящем смысле этого слова это не потеря. Давно пора отрешиться от мысли, что история — это что-то от искусства. Это — наука, такая же наука, как химия или биология; какому чудаку придёт охота требовать от химика, чтобы он был художником слова? Но популярная книжка по химии должна быть написана интересно, иначе она не увлечёт молодёжь. Популярные книжки по истории должны давать не только идеи и выводы, но и образы. Без этого есть большой риск, что вместо идей и выводов будут запоминаться просто слова. Слова, с которыми не связано никакое конкретное представление.

Изгнанный из истории науки вопрос о воскрешении прошлого возвращается к нам со стороны педагогики. Не мудрено, если проблема исторического романа вновь всплывёт в наши дни, притом в очень усложнённой постановке. Есть сторонники — их много — старого, классического романа, созданного когда-то Вальтером Скоттом. Явное вырождение этой формы — художественное вырождение — у немецких романистов конца ⅩⅨ века (Г. Эберс, Ф. Дан) не пугает. Что же, может быть, и явится новый Вальтер Скотт, и, может быть, его будут читать! Но есть попытки в другом роде — их очень много в западной литературе, и они начинают пробиваться у нас. Это попытки не одеть в исторические костюмы современных нам людей, а восстановить, деталь за деталью, подлинных деятелей прошлого. На русском языке к числу первых попыток этого рода принадлежит книжка тов. Серебряковой.

Это восстановление прошлого из отдельных обломков, напоминающее работу реставратора-археолога, очень трудная и сложная задача. Мы не знаем всего ни об одном историческом деятеле, — о многих мы не знаем иногда очень крупного. Без вмешательства индивидуальной фантазии восстановителя тут дело обойтись не может, и без частичных ошибок в подборе деталей — тоже. Но когда восстановление удаётся и получается яркая и живая фигура, эффект сильнее, чем от исторического романа. Воспитательное значение истины, как таковой, огромно. То, что мы, марксисты, можем оперировать с чистой истиной, ничего не прихорашивая и ничего не скрывая, — страшной силы оружие в наших руках. Наши противники не могут, не смеют сказать всю правду даже о фараоне Аменхотепе — в этом их слабость. Мы говорим правду даже о самих себе (чего, вообще говоря, никто не делает!). Читая передовицы наших газет, сочувствующие нам иностранцы приходят в ужас. «Да вы погибаете!» — восклицают они. Десять лет уже «погибаем» и кое до чего допогибли. Начали почти буквально голыми людьми на голой земле и стали одной из сильнейших держав мира.

Да не подумает, однако, читатель, что я являюсь сторонником, «объективной» истории или чего-нибудь подобного. Никто больше меня не писал о влиянии классовых интересов на историческую литературу. И, конечно, наши «исторические портреты» всегда останутся классовыми портретами. Нечего этого стыдиться. Одно дело фальсифицировать историю в угоду интересам известного класса, другое дело изображать её с точки зрения этого класса. Первое мы предоставляем буржуазии (которая, впрочем, начинает понимать понемногу всю невыгоду такого метода действий), вторым занималась сама буржуазия в её революционные годы, занимаемся мы теперь и не может не заниматься ни один живой человек. И настоящая книжка проникнута, конечно, доброй классовой точкой зрения — точкой зрения класса, который сам всегда делал всемирную историю для других и который теперь начинает, наконец, делать её от своего собственного имени и для себя. Прирождённый хозяин истории имеет право на свою собственную точку зрения в этом сюжете.

Любопытно проследить, как классовая точка зрения отражается на историческом портрете в самом узком смысле этого слова.

Для жирондистских историков Шарлотта Корде — красавица; для якобинцев — почти урод. А между тем, казалось бы, ведь современные