Эд Макбейн

Перевод с английского: Евгений Роменович Сова

Повторы

В квартире царил полный беспорядок.

Кражи из квартир всегда оставляют у жертв ощущение нарушенного личного пространства, но эта, казалось, была специально устроена так, чтобы ошеломить жильца. Его звали Дэвид Хаскинс, и он сказал детективам, что является актёром.

— О? — спросил Мейер. — Я вас где-нибудь видел?

— Ну, я снимался в рекламе автомобилей год назад или около того, — ответил Хаскинс. — Вообще-то, этот ролик до сих пор показывают. Я тот парень, который заходит в автосалон и пинает шины? Может, вы его видели.

— Наверное, я его пропустил, — сказал Мейер.

— Мне до сих пор платят резидуалы, — сказал Хаскинс.

— Резидуалы? — переспросил Карелла.

— Резидуальные гонорары. Снимаешься в рекламе — получаешь деньги за каждые 13 недель показа. Последний чек я получил в октябре. Я время от времени вижу этот ролик, но понятия не имею, когда придёт следующий чек и на какую сумму таковой будет.

Детективы были одеты с учётом суровой погоды на улице. Это было холодное утро понедельника в середине января — самого мрачного месяца здесь, в этом большом и жестоком городе. Оба они были ростом около шести футов, в длинных, громоздких пальто, стоя по бокам от Хаскинса и заставляя его казаться карликом. Бледный, худощавый мужчина лет тридцати с небольшим вернулся домой примерно час назад и сразу же позвонил в полицию. Коричневое пальто всё ещё висело на подлокотнике дивана, куда он его бросил. На нём был кремовый свитер с высоким воротником и твидовый спортивный пиджак, который видел и лучшие дни. Длинный фиолетовый шарф был накинут ему на плечи и свисал до пояса. Он не отрывал взгляда от опустошённой квартиры. Карелла ожидал, что он в любой момент разрыдается.

— Я был в гостях у сестры на севере штата, — сказал Хаскинс, — вернулся сегодня утром и обнаружил вот это.

— Как долго вас не было? — спросил Мейер.

— Только на выходные. Я уехал в четверг днём. Мы часто навещаем друг друга. У неё находится часть моей одежды, а у меня — часть её.

— Есть какие-нибудь догадки, как он проник внутрь?

— Окно спальни разбито, — ответил Хаскинс. — Снаружи есть пожарная лестница.

Все трое снова огляделись: осколки стекла под окном спальни, вывалившиеся на пол ящики комода, повсюду разбросанная одежда и личные вещи.

— Он забрал всё ценное, — сказал Хаскинс. — Кроме телевизора.

Карелла задался вопросом, почему тот оставил вещь, которую мог бы сбыть за минуту. Телевизор выглядел новым — одна из тех 13-дюймовых моделей, белого цвета, со встроенным видеомагнитофоном. Наверное, новый он обошёлся Хаскинсу в пять-шесть сотен. На чёрном рынке взломщик мог бы выручить за него как минимум сотню.

— Нам понадобится список, — сказал он.

— Я принесу тот, что отдавал страховой компании.

— Всё было застраховано?

— За исключением душевной боли от потери, — ответил Хаскинс и театрально вздохнул.

Неудивительно, что он безработный, подумал Карелла.

Ни один из соседей не видел, чтобы кто-то поднимался по пожарной лестнице к окну Хаскинса. Впрочем, не многие из них пристально вглядывались в мрачный зимний задний двор с застывшими пустыми бельевыми верёвками. Пятеро соседей видели, как Хаскинс уезжал в поездку на север штата, неся с собой большой чемодан. Никто из них не мог сойтись во мнении, когда именно это произошло. Двое сказали, что это было в четверг. Один из них сказал: «Нет, это было в пятницу». Ещё двое сказали, что это было в субботу.

— Вот она, «достоверность» очевидцев, — сухо заметил Мейер.

— Да, — согласился Карелла.

Все соседи говорили, что очень жаль, что такого милого молодого человека ограбили.

Они имели в виду — обокрали.

* * *

В тот понедельник днём список страховой компании разослали во все ломбарды города. Первый ответ поступил во вторник утром. Владельцем ломбарда был некий Герман Ульрих, а его лавка находилась на углу Третьей улицы и Касл-стрит. Карелла и Мейер взяли патрульную машину и поехали в район Калмс-Пойнт.

Здесь уже прошли снегоуборочные машины. По обеим сторонам дороги высоко нагромождался снег, покрытый чёрной сажей. За рулём сидел Мейер. Карелла то и дело стучал ладонью в перчатке по обогревателю, пытаясь заставить тот перестать греметь. Они нашли место для парковки под эстакадой железнодорожных путей. Пока они шли к лавке Ульриха, из их ртов вырывались белые струйки пара, которые развеивал сильный ветер. Когда они вошли в лавку, лица у обоих были красными.

По всему помещению висели трубы и тромбоны, аккордеоны и малые барабаны. Стеклянные витрины были до краев заполнены кольцами с бриллиантами, рубинами и жемчугом. На стене за прилавком висела голова лося. Здесь были фотоаппараты и чемоданы, столовое серебро и часы, посуда и лыжи. Ульрих был круглым и весёлым, как печь с пузатым корпусом. Он предложил им горячий шоколад, а затем отвёл их в заднюю часть магазина, где показал один из предметов, указанных в списке похищенного: ультрасовременную стереосистему с тюнером, кассетным магнитофоном, проигрывателем компакт-дисков и двумя небольшими динамиками.

— Мужик принёс её в прошлый четверг.

— Во сколько?

— Прямо перед закрытием. Около шести часов.

— Как он выглядел?

— Пожилой мужчина. Послушайте меня, ладно? Он был примерно моего возраста, это старый? Шестьдесят, шестьдесят пять? Но выглядел старым, понимаете, о чём я?

— Можете его описать? — спросил Карелла.

Он подумал: «Мужик забирает стереосистему, а телевизор оставляет».

— Он был лысый, — сказал Ульрих. — Ну, не совсем лысый. У него была такая полоска седых волос над ушами и сзади на голове.

— Гладко выбрит?

— Нет. Косматые седые усы.

— Какие-нибудь заметные шрамы, татуировки, родимые пятна?

— Нет. Он носил очки. Большие очки в роговой оправе. Худой старик с большими очками. Хрупкий, понимаете? Совершенно сгорбленный. Был одет в поношенное коричневое пальто. Без перчаток.

— Он назвал вам своё имя? — спросил Карелла.

— О, да, — ответил Ульрих.

Но его имени не было ни в одном из городских телефонных справочников.

* * *

Карелла и Мейер гадали, как хрупкий шестидесятипятилетний мужчина сумел подняться по пожарной лестнице на пятый этаж здания, когда поступил звонок