Михаил Шерр

Иван Великий 2

Глава 1

— Гляди, государь, чего неслухи твои проклятущие в святой обители учинили. Опять.

Митрополит стоял посреди палаты и держал грамоту в руке. Я взял её и стал читать, а он сел.

Писана она была архимандритом Симонова монастыря Афанасием, и писана не мне. Митрополиту. Так полагается: обитель под владыкой, и жалуется она ему.

Писано длинно, слов на полтораста.

Ноября в двадцать первый день, на Введение, после обедни, двое моих людей были на дальнем поле за монастырём и жгли там зелье. От выстрела улетела горящая пакля. Пакля упала в стог. Стог задымился, сбежались люди, стог растрясли и залили водой из-под горы. Огня не вышло, сено цело.

Дальше архимандрит писал о том, что было бы, если бы не сбежались. Сена на том поле стоит двадцать девять стогов, и это весь зимний корм монастырского скота до нового покоса. Про это было слов сто.

Пока я читал, митрополит сидел молча и пытался выровнять свое дыхание.

Двор его стоит в Кремле, от моего крыльца саженей полтораста и покидает он уже очень редко, фактически только по двум поводам: на богослужение в Успенском соборе и реже для визитов к отцу. Ему за семьдесят, служит он уже редко, и всё, что ему нужно, приносят к нему. Если он вышел через двор по морозу, значит, вопрос для него важнейший.

Стояло двадцать четвёртое ноября. Филиппов пост шёл вторую неделю (Филиппов пост — Рождественский, с пятнадцатого ноября до Рождества).

Ругался митрополит ровно, без нажима, и не на меня, а на Митрея и Антипа, повторив практически чуть ли не в слово то, что слышал и читал.

Я дочитал и положил грамоту в укладку, где лежали прежние, которых уже было четыре.

Октября в шестой день, до заутрени, на том же поле ударил гром. Монастырский сторож решил, что на Москве пожар, и ударил в било. Обитель поднялась и вышла на двор в темноте. Стреляли из двух стволов подряд, чтобы сравнить, и стреляли до свету потому, что днём у них другая работа.

Октября в семнадцатый день архимандрит писал про смрад. Ветер тянет от поля на трапезную, и в трапезной, когда стреляют, стоит запах горелой серы. Слово в грамоте было «диавольский», и слово это архимандрит выбрал сам.

Ноября в третий день только про Антипа.

Антип у меня рыжий, тощий, шестнадцати лет, из Твери, и до этого года никуда из неё не выезжал. Внизу под монастырской горой живут кожевники. У кожевника Онисима есть дочь. Антип завёл с ней прельстивые разговоры, и разговоры эти видели, и через день его били Онисим и двое его работников, не до увечья, но обстоятельно. Антип отлежался за четыре дня.

Ноября в двенадцатый день от выстрела понесла монастырская лошадь и опрокинула сани. В санях везли рыбу.

Вот такие у меня были бумаги из монастыря.

Я сидел и думал не о том, о чём следовало бы. В августе этот человек стоял под большим крестом над рекой и держал его на весу, потому что мне надо было подойти под благословение первым после отца. Ему это было тяжело, но он всё равно стоял. Затем выходил провожать нас в поход и служил в соборе три часа, пока не сел голос.

Теперь он сидел напротив меня, дышал через раз и жаловался на возможную потраву минастырского сена. Вслух я не сказал ничего.

— Владыко, — когда митрополит закончил сказал я. — За стог заплачу. Скажи, во что монастырь его ценит…

— Стог цел.

— Цел, а беспокойство было.

Он посмотрел на меня и ничего на это не ответил.

— Ты мне другое скажи, — решил сказал он. — Чего они там делают-то?

Я объяснил ему прямо, потому что врать тут было нечего и незачем.

Делают они ручницы. Ствол куют из полосы, полосу сваривают в трубу, а уже её рассверливают под одну мерку. К стволу ставят замок с фитилём, чтобы огонь подводить не рукой, а спуском. Ложу делают под плечо. Готовый ствол надо испытать: зарядить двойным зельем и выстрелить, и если не разорвало, то он годен. Испытывать надо в поле, потому что в избе тесно, а кругом посад и кузницы.

— И много вам этого надо? — спросил Иона.

— Тысячу.

Старик помолчал, покачал головой и потом сказал.

— Тысячу стволов, — в голосе прозвучали нотки вопроса.

— Тысячу, — подтвердил я и тут же продолжил. — И это на первое время.

Он не стал спрашивать зачем, так как знал зачем, и это было видно.

Про медь он не сказал ни слова и я тоже промолчал. Разговор про медь у нас с ним был в августе, перед походом, и кончился нехорошо, и оба мы его помнили.

Митрополит повёл рукой в сторону укладки, где легла пятая грамота.

— Ничего ты не сделаешь, государь, — с некоторым раздражением, но больше разочарованием в голосе сказал он.

Сказал не вопросом, а утверждением. Митрополит пришёл ко мне не воевать. Он пришёл потому, что архимандрит написал ему, а не мне, и не отнести это дальше не можно. Обитель под ним, она просит управы, которую еще надо найти.

Управы не будет, и он это знал, когда шёл через двор.

Отец меня прикроет, ему нему мои стволы. Он дал мне все бывшие под рукой в августе, велел поставить у брода и обязательно привезти назад. Я вернулся с пленным царевичем и с четырьмя тысячами взятых коней. После этого спорить со мной про огневое дело он не станет.

А сам митрополит на меня не пойдёт. Не потому, что боится, и не потому, что слаб. Потому что недавно Москва встречала нас за посадом, и тысячи человек кричали на дороге, и в городе до сих пор говорят, что князь татар до полона перенял и мужиков за реку не отдал. Против такого из-за монастырского сена не выходят. Люди не поймут, и не меня а владыку.

Всё это он знает лучше меня. Он в этом веке живёт семьдесят с лишним лет и такие вещи понимает очень быстро.

— Не сделаю, владыко, — сказал я.

— Не сделаешь, — как-то обреченно согласился митрополит.

— Стрелять им негде больше. Как поставлю где иначе, уйдут с вашего поля в тот же день.

— К отцу твоему пойду, — сказал Иона. — Он на вас управу найдёт.

Сказал он это без всякого огонька, ровно, как