не столько поняла, сколько угадала это по переменам в его лице – словно смертоносный растворитель вдруг стер знакомые черты.

– Почему бы и нет? – подстегнул Ундину его ужас. – По крайней мере, хоть какие-то вещи отсюда. В Америке нам не стыдно продать то, что мы не можем позволить себе оставить. – Ее взгляд прошелся по многочисленным гобеленам у него за спиной. – В одной этой комнате целое состояние: за эти гобелены ты мог бы взять любую цену. А ты говоришь, у тебя нет денег!

Следом за ней он окинул взглядом гобелены, затем повернулся к ней.

– Ты не понимаешь, – сказал он.

– Я понимаю одно: об этой рухляди ты заботишься больше, чем обо мне. Тебе проще видеть меня несчастной, чем тронуть какое-нибудь дедово кресло.

Постепенно краска вновь прилила к его лицу, но теперь оно стало жестким, каким она никогда его не видела. Он смотрел на нее как на пустое место.

– Ты не понимаешь, – повторил он.

XLI

После этого случая Ундина в смятении осознала, что не может рассчитывать ни на один из своих прежних приемов нападения. В борьбе за власть она измеряла справедливость своих мотивов умением заставлять людей исполнять ее пожелания. Твердость Раймона поколебала ее веру в собственные претензии, и на смену обычной деловой целеустремленности и желанию добиться цели пришло слепое желание ранить и уничтожить. Но насмешки оказались столь же бесплодны, как и аргументы, а его неуязвимость раздражала еще сильнее, поскольку она видела, что, скажи ему нечто подобное кто-то другой, его бы это ранило: бесполезными слова становились только в ее устах. Даже когда под конец разговора она выпалила:

– Раз ты недоволен всем, что мне дорого, нам лучше разойтись, – он лишь пожал плечами в ответ:

– А вот этого мы делать не станем, – и словно захлопнул перед ней железную дверь.

Период молчаливой обиды и мрачных размышлений в конце концов привел к мятежу. Ундина не посмела исполнить угрозу и отправиться к соотечественникам в «Нуво-Люкс», слишком хорошо помня последствия предыдущего бунта, но в то же время не могла покориться судьбе, не попытавшись заставить Раймона понять, как он глуп и эгоистичен. Ей не удалось доказать это аргументами, но она унаследовала веру в ценность практических демонстраций. Если показать ему, как легко он может дать ей желаемое, возможно, он разделит ее взгляды.

С этой мыслью она уехала в Париж на двадцать четыре часа под предлогом поисков новой няни для Пола; предпринятые там шаги сразу же позволили ей приступить к осуществлению своего плана. Случай представился благодаря очередной поездке Раймона в Бон. Он уехал рано утром, передав, что вернется поздно. В полдень того же дня она, как обычно, стояла в галерее, пристально вглядываясь в длинную панораму липовой аллеи.

Вскоре черная точка в конце аллеи приобрела очертания авто, которое, рыча, остановилось у входа. При его приближении Ундина отвернулась от окна; пока она шла через галерею, ее взгляд скользил по великолепным гобеленам, являвшим собой восхитительное переплетение голубых и розовых оттенков, с не меньшим самодовольством, чем если бы в них отражался ее собственный облик.

Она еще смотрела на них, когда дверь отворилась и слуга провел в галерею невысокого смуглого человека, который, несмотря на костюм, явно пошитый в Лондоне, имел какой-то экзотический ореол, словно только что вынул серьги из ушей или оставил у двери тюк с пряностями.

Он поклонился Ундине, быстро оглядел комнату, а затем, встав спиной к окну, принялся внимательно рассматривать стену напротив.

У Ундины взволнованно колотилось сердце. Она знала, что старая маркиза дремлет у себя в спальне, но каждый звук в тихом доме походил на стук ее каблуков на лестнице.

– Ах… – сказал гость.

Он принялся медленно бродить по галерее, не сводя глаз с гобеленов, словно актер, зачарованный огнями рампы.

– Ах… – повторил он.

Чтобы чуть успокоиться, Ундина начала:

– Людовик Пятнадцатый подарил их маркизу де Шеллю, который…

– Их история общеизвестна, – коротко перебил гость, и она покраснела из-за своей оплошности.

Смуглый незнакомец, нацепив очки на нос, который и сам напоминал какой-то точный инструмент, начал внимательнее исследовать гобелены. На Ундину он не обращал ни малейшего внимания, и его надменное равнодушие заставило ее пожалеть, что она его пригласила. В Париже он вел себя совсем иначе!

Вдруг он повернулся и снял очки, которые тут же исчезли в складках его одежды, будто свернувшиеся щупальца.

– Да. – Он выпрямился и посмотрел куда-то сквозь нее. – Очень хорошо. Я привез с собой джентльмена.

– Джентльмена?..

– Величайшего американского коллекционера – он покупает только лучшее. Он в Париже ненадолго и смог приехать только сейчас.

Ундина расправила плечи.

– Не понимаю… Я не говорила, что гобелены продаются.

– Именно. Но этот джентльмен покупает только то, что не продается.

Звучало великолепно, и она начала колебаться.

– Не знаю… Вы должны были только оценить их…

– Пусть он сначала на них посмотрит; потом я их оценю, – усмехнулся гость и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. За нею обнаружилась спина джентльмена в шубе, стоявшего на другом конце коридора и рассматривавшего бюст фельдмаршала семнадцатого века.

Антиквар с уважением обратился к спине:

– Мистер Моффат!

Моффат, судя по всему, заинтересованный бюстом, не сдвинулся с места, только бросил взгляд через плечо.

– Гляньте-ка… – Но тут же, заметив Ундину, изумленно уставился на нее и воскликнул: – Нет, ну надо же, черт подери!.. – Подойдя ближе, он взял обе ее руки в свои. – Ради всего святого, что вы здесь делаете?

Она рассмеялась и покраснела; от столь неожиданного поворота событий ее охватила дрожь.

– Я здесь живу. Разве вы не знали?

– Понятия не имел… Не подумал спросить, кто хозяева. – Он весело повернулся к поклонившемуся антиквару. – Слушайте, я говорил, что гобелены должны оказаться просто невероятными, чтобы оправдать эту поездку; теперь вижу, что ошибался.

Ундина окинула его любопытным взглядом. С виду он не изменился, все такой же крепко сбитый, с пунцовыми щеками и хитрыми глазами под навесом простодушных бровей; однако его самоуверенность стала менее вызывающей, и Ундина никогда не видела, чтобы он держался с такой непринужденной галантностью.

– Не знала, что вы стали великим коллекционером.

– Величайшим! Разве он вам не сказал? Думаю, только поэтому меня и пригласили.

Она помедлила.

– Конечно, вы понимаете, гобелены не продаются…

– Правда? Я думал, это он меня так заманивает. Что ж, рад, что не продаются: это даст нам время поболтать.

Антиквар вмешался, держа в руках часы.

– Тем не менее вам следовало бы сначала взглянуть. Наш поезд…

– Не мой! – перебил Моффат. – По крайней мере, если есть