– Ты опять видел Элмера?

– Нет. Одного раза хватило, – ответил он, нахмурившись в точности как дочь.

– Но… ты же говорил, что он не будет ее искать, Абнер!

– Он не сможет. Но что, если она разволнуется, почувствует себя одинокой и сама захочет с ним встретиться?

Миссис Спрэгг содрогнулась при одной мысли об этом.

– Как он выглядит? Так же? – прошептала она.

– Нет. Весь расфранченный. Это меня и напугало.

Ее это тоже напугало. И без того безжизненные щеки побледнели еще сильнее. Она продолжала пристально вглядываться в лицо мужа.

– Выглядишь нездоровым, Абнер. Давай-ка принесу капли для желудка, – предложила она.

Но он ответил с неизменным юмором.

– Пожалуй, я слишком болен, чтобы так рисковать. – Он взял ее под руку знакомым всем супругам Апекса жестом. – Пойдем ужинать, матушка. Вряд ли Ундина будет возражать, если я сегодня не стану наряжаться.

V

Ей доводилось с завистью смотреть на них сверху, с балкона, или же с почтением снизу, из партера, и вот наконец она оказалась на одном с ними уровне, стала частью священного полукруга избранных, которые в перерывах между действиями заставляют обычную публику забыть о том, что занавес опустился.

Величаво подойдя к левому креслу в алой ложе и жестом, усвоенным за время ученичества в партере, указав Мэйбл Липском на противоположный угол, Ундина ощутила то обострение всех чувств, какое случается в самые захватывающие минуты жизни. Одним взглядом она охватила сразу весь яркий изгиб зала, от бесконечной череды зрителей внизу до блеска главной люстры наверху, и средоточием всей этой блистающей иллюминации, всей этой бурлящей разумной массы, вобравшей в себя все лучи света, словно была она сама, Ундина.

Когда мгновение спустя свет погас, поднялся занавес и эпицентр иллюминации сместился, она испытала нечто вроде облегчения. Музыка, декорации и движения на сцене, подобно густому туману, смягчали сияние, бившее в нее со всех сторон, и давали время прийти в себя, передохнуть, приспособиться к этой новой прозрачной среде, в которой у всех на виду она чувствовала себя на удивление хрупкой и беззащитной.

В антракте после первого действия она заметила в зале кое-какие перемены. Все ложи пришли в движение: люди собирались группами и расходились, взлетали веера, сверкали головы, на фоне белых плеч возникали черные пиджаки, опоздавшие зрители скидывали меха и кружева в красном полумраке лож. На мгновение забывшись, Ундина приложила к глазам театральный бинокль и обвела зал взглядом в поисках знакомых персон. Одних она знала в лицо, но не по имени – это были те неизменные кариатиды, на которых держалось светское общество, – других узнала по портретам в газетах; но не увидела никого из тех, кого действительно могла бы назвать знакомыми, и по мере того как продолжалось ее исследование, весь пейзаж сделался размытым и бесцветным.

Почти все ложи теперь были заполнены, и лишь одна, прямо напротив, продолжала дразнить ее своей пустотой. Как странно – иметь ложу в опере и не пользоваться ею! Чем же заняты эти люди, на что могли променять все это великолепие? Ундина вспомнила, что на последней странице программки даны номера лож и имена их владельцев, и после поспешных вычислений проверила список. Понедельник и пятница – миссис Питер Ван Деген. Вот в чем дело: ложа пустует, поскольку миссис Ван Деген ужинает наедине с Ральфом Марвеллом! «Питер ужинает в клубе». Ундина отчетливо представила себе столовую Ван Дегенов – с резным дубом и богатой позолотой, а в центре маленький столик с цветами, и в розовом свете Ральф Марвелл склоняется над виноградом из теплицы и шампанским, чтобы зажечь сигарету от сигареты хозяйки. Ундина встречала нечто подобное на сцене и на страницах шикарных романов, и ей казалось, что она видит перед собой мельчайшие детали – от блеска драгоценностей на обнаженных плечах миссис Ван Деген до того, как молодой Марвелл, с улыбкой слушая ее, поглаживает тонкие светлые усики.

Ундина покраснела, гневаясь на собственную простоту. Надо же, вообразила, будто он «очарован» ею – будто эти самовлюбленные люди вообще могли обратить на нее внимание! У всех у них есть друзья, связи, упоительные обязанности перед своим окружением; с чего бы их тесному кругу расступаться перед непосвященной?

По мере того как в ее воображении вырисовывались подробности происходящего в столовой Ван Дегенов, она все яснее осознавала, что высшее общество чрезвычайно аморально и ей никогда не быть счастливой в такой ядовитой атмосфере. Она вспомнила, что одно выдающееся духовное лицо как раз сейчас читает проповеди о моральном разложении, и решила в следующее воскресенье сходить послушать.

От этих размышлений ее отвлекло чувство, что за ней наблюдают из соседней ложи. Сделав вид, что разговаривает с миссис Липском, она повернулась и встретилась взглядом с выпученными глазами Питера Ван Дегена. Он стоял за спиной у той самой дамы с моноклем, правда, теперь она сменила устройство в черепаховой оправе на другое, с мелкой россыпью алмазов. Послушав собеседника, дама критически навела монокль на Ундину.

– Нет, не припоминаю, – небрежно сказала она.

Девушка покраснела, поняв, что даже после столь внимательного изучения ее не узнали.

Однако молодой Ван Деген ее помнит, в этом нет никаких сомнений. Она даже поняла, что он пытается спровоцировать ее на какой-нибудь ответный знак внимания, и его попытки заставили ее с надменным видом уткнуться в программку.

– Ах, да это же мистер Поппл! – воскликнула Мэйбл Липском и принялась энергично махать кому-то на другом конце зала веером и программкой.

Ундина уже заметила, что Мэйбл, белокурая и чересчур живая, стоит слишком близко к краю ложи и каким-то образом выбивается из общей картины; несдержанность ее жестов лишь усилила впечатление непропорциональности. Больше никто так не извивался и не размахивал руками. Между остальными ложами как будто проходила немая, лишенная жестов телеграфия. И все же Ундина не могла не проследить за взглядом миссис Липском и действительно увидела Клода Поппла, казавшегося еще выше и самоувереннее, чем обычно. Он стоял, изящно склонившись над спиной какой-то великолепной дамы.

В ответ на несдержанные движения миссис Липском он чуть заметным жестом поприветствовал ее. Ундина увидела, как бинокль великолепной дамы повернулся в их сторону, и сказала себе, что через минуту мистер Поппл зайдет к ним в ложу. Но антракт все тянулся, и никто не нажал на ручку их двери и не потревожил мирную дрему Гарри Липскома, который, не будучи (как сам он выразился) «поклонником» большой оперы, отказался от борьбы со сном и укрылся в полумраке заднего ряда