у нас английский, природоведение и длинная перемена. Потом математика и немецкий. Фрау Бендер снова хвалила меня за эссе, которое нам задали на дом несколько дней назад. Я смотрел в окно, мысленно отгораживаясь от ее слов. Она до сих пор не поняла, что ее похвала перед всем классом была для меня медвежьей услугой.

К тому времени я уже решил, что Ревекка не стала бы уходить, не попрощавшись хотя бы со мной. Наверное, кто-то из учеников увел ее куда-то и запер в сарае, амбаре или погребе. Просто я вчера плохо искал!

Я не хотел возвращаться в поселение, пока не отыщу Ревекку. Где еще я мог ее поискать? Я протер глаза, словно помогая себе яснее представить сложившуюся ситуацию.

– Иессей?

На мой взгляд, Альменен был больше Лестницы Иакова, но разница между ними была не так уж велика! Может быть, я смотрел на ситуацию не под тем углом? Может, я пропустил какой-то укромный уголок?

– Иессей, ты меня слышишь? – спросила фрау Бендер. Наверное, она задала мне какой-то вопрос.

Я так долго тер глаза, что фигура фрау Бендер стала размытой, словно в тумане. Она стояла рядом с нашим столом и протягивала мне лист с моим сочинением.

– Хочешь зачитать нам его вслух?

Я не хотел. Я никогда раньше не читал вслух. На горе мы ценили тишину. Только один человек в поселении иногда читал что-то вслух – наш священник. Я взял сочинение и посмотрел на размытые буквы.

Фрау Бендер вернулась к учительскому столу, встала за ним и посмотрела на меня. Она и остальные в классе замерли в ожидании. Некоторые ухмылялись. Они уже знали, что я не буду ничего читать. Я положил бумагу на стол и принялся ковырять край парты.

– Иессей? – снова спросила фрау Бендер.

В эссе рассказывалось о волках. О дружбе. Действие происходило в лесу. Мне не хотелось никому об этом рассказывать.

У меня в лесу есть друг. Он очень хорошо меня знает. Он такой же сильный и бесхитростный, как дуб. Он белый, серый и черный, как береза. Он знает меня и стоит рядом со мной.

Ветви качаются, и солнечный свет мерцает сквозь листву. Запах леса растворяет мои страхи. Кусты смахивают их, и они теряются в зеленой глубине лощины, а ручей уносит их прочь. Вниз, в долину, где есть только шум и потрескавшийся асфальт. Там им самое место.

Мой друг ждал меня. В пути он становится моей тенью, а я – его. Он тычется серой мордой в мою ладонь, и на мое встревоженное сознание ложится мирная благодать леса.

Кто-то захихикал, потому что я продолжал молчать и ковырять край парты. Они ждали, что я буду вести себя именно так, поэтому я продолжал молчать. Чужак с горы. Сумасшедший.

– Хорошо, – вздохнула фрау Бендер. В ее голосе слышалось разочарование. Я был рад звонку, возвещающему об окончании уроков. Быстро сунув сочинение в рюкзак, я застегнул его и попытался первым выскочить из класса, потому что сидел ближе всего к двери.

– Иессей, – окликнула фрау Бендер. Я помедлил на мгновение. – Останешься на минутку, пожалуйста?

Я отпустил дверную ручку, которую уже хотел дернуть. Мое лицо покраснело. У меня не было времени. Я должен был найти Ревекку!

Кто-то толкнул меня, оттискивая в сторону, потому что я преграждал им дорогу, все еще стоя у двери, и потому что я – это я.

Я умоляюще посмотрел на фрау Бендер, но она сидела за столом, делая какие-то пометки. Наверное, она хотела отчитать меня за то, что я не захотел читать свое сочинение вслух.

Класс опустел. Мне не нужно было оборачиваться, потому что я и так чувствовал на себе злорадные взгляды. У кого-то неприятности, думали они, и в кои-то веки наши мнения совпали. Фрау Бендер закончила писать и указала на один из стульев за групповым столом. Я сел, но вместо того, чтобы остаться за учительским столом, она подошла и села напротив, словно сама была ученицей. Я раздраженно заморгал. Фрау Бендер казалась намного меньше и моложе, сидя за партой. Сколько же ей было лет на самом деле?

– Что ж, Иессей. – Она облокотилась на сложенные руки.

Я хотел сказать ей, что сочинение было для меня слишком личным, чтобы зачитывать в классе.

– Я бы хотела обсудить с тобой несколько вещей.

Но ведь это было всего лишь сочинение о глупом лесе. Неужели она не понимала, насколько оно могло быть личным?

– Во-первых, мне кажется, что, возможно, наша школа тебе не очень подходит. – Она обвела взглядом классную комнату. – Твоя успеваемость, особенно по немецкому языку… Мне кажется, что тебе может быть скучно на уроках.

У меня дернулся глаз. Я понимал, что мое лицо наверняка до сих пор выглядело побитым. С чего фрау Бендер решила, что мне скучно на уроках?

– Я изо всех сил стараюсь заниматься с каждым в соответствии с его возрастом и способностями. – продолжала она, – но мне кажется, что моих сил недостаточно, чтобы совмещать занятия с тобой и с семилетней Айрин, которая только учится читать. Вот я и хотела предложить тебе перевестись в Францисканскую среднюю школу. Она слишком далеко, чтобы ездить туда каждый день, но мы могли бы договориться, чтобы тебя приютили в городе на неделе, например, в какой-нибудь семье. Что думаешь? Еще есть частная школа-пансион. Она расположена немного дальше, и, как правило, обучение в ней дороже, но зато там есть программы поддержки для молодых людей… ну, таких молодых людей, как ты.

У меня в ушах зазвенело. Таких молодых людей, как я? Да где их вообще найти? Слова «средняя школа», «город», «частная школа-пансион» и «программы поддержки» проносились у меня в голове. Я не имел ни малейшего понятия, где находились средняя школа или пансион.

– Я буду рада помочь с формальностями. Чтобы перевод и финансовую поддержку одобрили, очень важно подать документы вовремя. Единственная проблема в том, что у меня нет ваших документов. Ни твоих, ни Ревекки. Такое ощущение, будто вас в школу вообще не зачисляли!

Фрау Бендер вопросительно смотрела на меня. Между ее бровями появилась складка, словно внезапная трещина в безупречном снежном покрывале. Такие иногда образовывались в горном массиве, разрывая снежный покров, думал я. Мысль о горах, о чем-то хорошо знакомом придала мне уверенности.

– Мне не скучно, – наконец ответил я. Фрау Бендер посмотрела на меня, и я вдруг понял, что вопрос о средней школе вовсе не был вопросом. Фрау Бендер задавала только те вопросы, на которые был единственно верный ответ.

«Хочешь