Миррина могла уйти из ловушки. Ордула уже успела сообщить ей, что Миррина попалась в ловушку. Но Евтропии было мало, что Миррина заключена в тюрьму: она жаждала, чтобы Миррина вышла из темницы лишь для понесения самого тяжкого наказания, которое одно удовлетворило бы ее жажду мести. Эти причины, в которых она не могла признаться, естественно, отдалили ее от Фульвии.Так как правитель упорствовал и поздравлял себя с успехом, который он всецело приписывал своей осмотрительности, Гортензия уговорила Евтропию попытаться воздействовать на мужа. В качестве секретаря Веллеий мог приготовить к следующему дню дела самых убежденных и ревностных христиан, которые своим упорством побудят правителя принять решительные меры.О Перегринусе сложилось мнение, что в нем больше хитрости, чем мужества. Правда, он был сильно озабочен своей карьерой, но еще больше его беспокоила мысль о личной безопасности. Можно было предвидеть, что, испытав на себе негодование и злобу сектантов, он перестанет думать о будущем и сделает все, чтобы освободить империю от этой секты путем принудительного отречения, уничтожения церквей и казней... * * * Численность христиан, замешанных в этом процессе, волнение, охватившее в связи с ним весь город, побудили Веллеия мобилизовать себе в помощь несколько регулярных когорт, расквартированных в городе, так как стражи оказалось мало. Отряд германцев, наемников империи, повел на следующее утро на агору Онисима, Евтихию, Миррину и около пятидесяти человек христиан, подвергшихся предварительному заключению. Феоктин, Сефисодор, Филомор и Клеофон следовали за ними, готовые выступить с протестом против очевидного недоразумения, ни минуты не сомневаясь в том, что оно сейчас будет выяснено. Они даже указывали на Миррину, заранее стараясь возбудить симпатии к ней: -- Она вовсе не христианка! Разве вы не узнаете ее? Это одна из рабынь Афродиты! Но прохожие молча пожимали плечами. Некоторые из них стали бросать в христиан камнями и старались метить именно в эту женщину по той только причине, что им на нее указали. Дело в том, что накануне, благодаря мягкости правителя, народ был обманут в своих ожиданиях; он не мог простить Перегринусу зрелища лишенного интереса и остроты, без привкуса крови. Точно сговорившись, все твердили, что боги их преданы. Люди богатые или аристократического происхождения, даже язычники, заперлись в своих домах. Разделяя сомнения Перегринуса относительно будущего, они не желали компрометировать себя. Однако несколько человек все-таки направлялись к агоре. Среди них Феоктин узнал Аристодема. Он на ходу, с озабоченным видом, старался рассмотреть арестованных. Увидя Феоктина, он шепотом сказал ему: -- Говорят, будто Агапий... знаешь, тот самый, у которого мы недавно ужинали... арестован за сокрытие вина и пшеницы. Ты слыхал? -- Нет... А тебе-то что? Аристодем недоверчиво покосился на него и отошел, ничего не ответив. Феоктин старался не потерять из виду свою возлюбленную. Время от времени и она пыталась взглянуть на него из-за цепи легионеров. Она то и дело поднимала край туники, чтобы защитить себя от камней, и тогда обнажалась ее грудь, которая трепетала... от любви или от страха, неизвестно. Верный той системе, которая накануне оказалась столь успешной, Перегринус намеревался покончить с обвиняемыми, находившимися на свободе, прежде чем начать допрос арестованных: он думал, что это пройдет так же удачно, как накануне. Случай, впрочем при участии Веллеия, решил иначе. В Коринфе существовала довольно большая группа христиан-донатистов, выходцев из Нумидии. Для этих фанатиков, как и для остальных христиан, мученическая кончина была, как они ее называли, "кровавым крещением", которое должно было навеки соединить их с распятым в лучезарном ореоле. Все их помыслы были сосредоточены на мученичестве, они были одержимы этой мыслью. Теперь, перед лицом Перегринуса, они дрожали от нетерпения. Может быть, этому способствовала еще и вековая вражда, которую эти африканцы питали к Риму. Переглядываясь между собой, они пересмеивались: -- Империя! С какой стати нам навязывают законы империи? Мы признаем только одного императора -- Христа! На милостивые вопросы Перегринуса они отвечали криками и руганью: -- Мы христиане! Мы христиане! Пытай нас! Дай нам умереть! Мы христиане! Онисим, "старейшие" и остальные христиане смотрели на них с отвращением. Епископ обратился к Перегринусу: -- Господин, они вовсе не христиане! Они лгут. Мы отказываемся от них. -- Но они сами это утверждают, -- заметил с удивлением Перегринус. -- Какому же богу они в таком случае поклоняются? -- Тому же самому, что и мы. И вера их та же. Но они почитают недостойного епископа, который отдал полиции священные сосуды и книги. За это преступление он был объявлен изменником. Все священники, рукоположенные им, неправильно посвящены в сан, и повинующиеся им не должны считаться христианами. Это было начало раскола в христианстве, то могучее движение, в которое впоследствии были вовлечены все верующие, движение, способствовавшее возникновению многочисленных ересей. Так бывает со всеми великими идеями, увидавшими свет: они получают множество толкований. И совершенно естественно, что главари христианской церкви стремились к объединению своей паствы. Перегринус сейчас же решил использовать это несогласие. Позже император Юлиан придерживался той же политики. -- Божественный император, -- сказал он, -- в своих требованиях и предписаниях имеет в виду только настоящих христиан. Но если они не настоящие... Отпустить их на свободу! При этих словах циркумцеллистов [Слово циркумцеллист происходит от латинских слов circum - кругом, около; cella - келья, хижина] -- их называли так потому, что это были преимущественно бедняки-бродяги, которые просили подаяние и занимались воровством, скитаясь около крестьянских хижин, -- охватило бешенство. В своей жажде пыток и мученичества они не могли допустить мысли, что на этот раз ожидания обманут их. Изрыгая страшные богохульства и отвратительные ругательства, они поднимали свои плащи, делая перед изображением обожествленного императора непристойные телодвижения. А их женщины -- с ними были также и женщины -- выли, как собаки, и поворачивались к нему спиной, показывая зад... -- Мы христиане! Те, другие, не христиане! Плевать на твоих богов! Нет, врешь! Мы христиане! Казни нас! Брось наши тела собакам, они воскреснут! Придумай пытки!.. Христос! Христос! Христос! Слава Христу! А твой император... Ну его в... Клеофон смотрел на них, весь дрожа. При виде этой необузданной силы, оглушенный взрывом этого бесстрашного гнева, хотя бы и грубого, он почувствовал, как по телу его пробежал невольный трепет сладострастия. В особенности его поразил один из этих нумидийцев: худой, почти голый, с разодранной от ярости одеждой, с черными, заплетенными по африканской моде в мелкие косички волосами, дикий и безумный. На губах у него выступила пена, глаза вылезали из орбит, и руки судорожно хватались за шею, как если бы он задыхался... Вдруг этот человек набросился