общем, как у всех – инкриминировался террор, террористическая организация… Так, да не так. Он был ведь физик-теоретик, не правда ли? – и определил этими словами свою профессию в тюремной анкете и подтвердил на допросе.

– Да, конечно, он и был физик-теоретик. Ну и что же?

– Его обвиняли в теоретическом обосновании необходимости террора.

– Как? Не понимаю.

– В те-о-ре-ти-чес-ком о-бо-сно-ва-ни-и не-об-хо-ди-мо-сти тер-ро-ра, – повторил гость по складам.

– Но это совершенная ложь! – закричала я. Гость пожал плечами. Мне стало стыдно.

– Само собой разумеется – ложь! – сказал он. – А меня в намерении взорвать Дворцовый мост. Вы думаете, это правда?

Помолчали. Я устыдилась своего восклицания. Обвинений, основанных на реальности, в тридцать седьмом вообще не бывало. Однако тут примешивалась дополнительная черта. Зная, что ни к какой организации Митя не принадлежал, я ведь могла и не знать, как Митя относился к террору – террористическим актам вообще. Но один раз, когда мы шли вместе по улице Желябова, мы разговорились о Желябове, о “Народной воле”, и Митя сказал, что он ни Желябову, ни Перовской улицы не дал бы, что террористические акты считает вообще бессмысленными, вредными, развращающими исполнителей. И не приводящими к цели. Он сказал мне тогда: “Вспомни, в «Городе Глупове» – «за мною идет некто, кто будет хуже меня». Незачем убивать одного злодея, за ним приходит худший”.

Итак, “теоретическое обоснование необходимости террора”.

– Что же было потом?

– Зимою 38-го, кажется в феврале, в Ленинград из Москвы прибыла Выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда. Она работала около недели. На каждого подсудимого тратилось три минуты. Вызвали: “Бронштейн, Матвей Петрович, – с вещами”. Он лежал на полу, поднялся, взял полотенце – больше у него ничего и не было, – обмотал вокруг шеи и сказал: “Я готов”. К нам в камеру он не вернулся. И я никогда о нем нигде ни от кого не слыхал. Помолчали опять.

– Не припомните ли, – спросила я, – кто председательствовал на Выездной сессии?

– Помню отлично… Ульрих[25].

5

У этого повествования должен же быть наконец – конец. Вот тут бы ему и окончиться – самое подходящее место. Именем одного из ведущих убийц того времени. Ульрих, сочувственно принимавший Корнея Ивановича в поисках Мити после того, как он сам и приговорил Митю к расстрелу. Складный и даже литературно-эффектный удался бы конец.

Но рассказ мой обречен на нескладицу. И потому читателю предстоит еще прочитать про бумаги.

Когда, в феврале 38-го года, явились за мною, чтобы, арестовав как “жену”, отправить на 8 лет в лагерь, – никто свидетельства о браке не требовал. Квартиру № 4 по Загородному, п, занимали муж и жена: Матвей Петрович Бронштейн и Лидия Корнеевна Чуковская. Никто, ни друзья, ни домоуправ, в нашем браке не сомневались.

Когда в апреле 38-го конфисковали наше общее – Митино, мое и даже Люшино имущество, – погромщики справку о бракосочетании тоже не требовали.

Во всех своих обращениях к властям я писала: “Мой муж, Матвей Петрович Бронштейн…”

Когда же, после XX съезда, я решила добиваться авторских прав на Митины труды, чтобы иметь возможность организовывать и контролировать их переиздание, – выяснилось, что я – никто, лицо постороннее, и мне надлежит доказать наш брак по суду.

(Я была замужем дважды и оба раза брак не регистрировала. В те древние времена незарегистрированные браки были по закону приравнены к зарегистрированным. Ни я, ни Цезарь Самойлович, ни Матвей Петрович никакой потребности отметиться в какой-то конторе не испытывали. Да и нужды в этом не было. Но в 1944 году в брачном законодательстве возникли перемены. Требовалась регистрация. И чтобы получить право охранять труды Бронштейна, мне пришлось оформить наш брак уже тогда, когда Мити не было в живых. Брак с мертвым. Оформить по суду.)

Суд состоялся в сентябре 1957 года в Свердловском районе города Москвы. Если бы в Ленинграде – мне легко было бы найти любое количество свидетелей. В Москве – труднее. Однако нашлись. Моими свидетелями стали: “образцово-показательная тетушка” Любовь Эммануиловна Любарская, Тамара Григорьевна Габбе, Лев Давыдович Ландау и кто-то четвертый (из бывших Митиных учеников) – сейчас не припомню кто. (Я обратилась с просьбой засвидетельствовать перед судом наш брак к Дмитрию Дмитриевичу Иваненко – в то время уже москвичу, доктору наук и профессору университета, но он отказался. “Знаете, Лида, я был когда-то несколько месяцев в ссылке… Митя расстрелян… Не следует сближать наши имена”. – “Димус! Как вам не стыдно! Ведь сейчас, после XX съезда, никакой опасности ваша былая дружба не представляет! Ведь Митя хлопотал за вас, когда вы были в ссылке! Ведь это такое редкое счастье: свидетельствовать истину – да еще в полной безопасности! Стыдитесь!” – “Лида, из вас вышел бы отличный прокурор”. – “Димус, вы всегда были трусом, им и остались”. Хохот. – “Лида, вы очаровательно устраиваете сцены”.

Свидетели мои подтвердили, что я и Матвей Петрович составляли одну семью, жили в одной квартире, общим хозяйством, на общие заработки и вместе воспитывали мою дочку. Они подтвердили также, что никакой другой жены у Матвея Петровича не было.

Судьиха – нарсудья Самцова – попалась нам строгая. Думаю, ее переутомило изобилие подобных дел. А тут еще и жара. Во всяком случае, она все время почему-то кричала. Особенно досталось Ландау. Явился он в сандалиях на босу ногу, в промокшей от пота, небрежно раскрытой на груди рубашке. К тому же, по случаю насморка, отвечал тихим голосом.

– Фамилия?

– Ландау.

– Громче! Не слышу!

– Лан-да-у.

– Имя и отчество?

– Лев Давыдович.

– Громче?

– Лев Давыдович.

– Где работаете?

– В Академии наук СССР.

– Громче!

Лева повторил.

– Кем работаете?

Лева, еле слышно:

– Академиком.

– Громче!

Расслышав наконец высокое звание свидетеля, Самцова несколько угомонилась.

Недели через две я получила из суда Свердловского района соответствующую справку. Привожу заключительный текст:

…Суд, выслушав заявительницу, свидетелей, проверив материалы дела, считает заявление обоснованным, поэтому руковод. Постан. Пленума Верх, суда СССР от 7/V–54 г.

Определил

Признать Чуковскую Лидию Корнеевну женой умершего 18/II–1938 г. Бронштейн Матвея Петровича. Определение может быть обжаловано в МГС в течение 5 дней.

Нарсудья – Самцова

Нарзаседатели – подписи

Определение вступило в законную силу 16/IX–57 г.

“Умершего 18/II–1938 года” сказано в этой судебной справке. Митя не убит был, а умер.

Та же ложь повторена и в двух других официальных справках – предшествующих.

Дело в том, что еще до того, как подать заявление в суд, я, с помощью приглашенной мною юристки, раздобыла две бумаги. Без них и в суд не сунешься. Одну из ЗАГСа, другую – из Военной Коллегии. Посмертно выходить замуж за нереаби-литированного – это не полагалось.

Итак, ЗАГС. Никогда ранее мною не виданный ЗАГС!

Иду за справкой.