нефритовый кулон в виде Будды, знакомое и приятное чувство. Подвеска была необычного цвета: она переливалась одновременно фиолетовым и зеленым. Хотя нефрит и помогал заземлиться, Ли Зыонг все еще витала в облаках, мечтая о воссоединении с дочерями, представляла себе, как сегодня вернется с ключами от этого дома. Самый маленький дом во всем квартале не был претенциозным, как остальные. Да и в глаза не бросался. В нем не было ничего выдающегося, разве что дверь выгоревшего зеленого цвета, потрепанная океанским бризом. Но этот дом обратил на себя ее внимание, потому что такие дома хочется оставить своей семье, будущим поколениям. У него есть четыре стены и крыша, и ты передаешь его своим детям, они — своим, а те — своим, чтобы им было тепло. Ли Зыонг нечего было оставить дочерям, потому что ей пришлось начинать все сначала. А в ее возрасте никто не начинает жить с чистого листа.

— Поехали, — тихо сказала Ли Зыонг, понемногу возвращаясь в реальность. Может, когда-нибудь она поселится в таком районе. Но до этого было еще так далеко, что ей стало физически больно. Чем дольше они торчат здесь, тем труднее ей будет вернуться к своей обычной жизни. Тхань развернулся и поехал прочь, не говоря ни слова. Ли Зыонг заставляла себя не оглядываться, она не смогла принять протянутую оливковую ветвь.

Поездка в Истсайд была спокойной, а потом Тхань свернул в еще один пока незнакомый район. Ехали не спеша, и вдруг Ли Зыонг услышала странную, пронзительно громкую музыку из колонок какой-то машины и напрягла слух, силясь разобрать, что это за язык. Дети танцевали, играли в футбол и бегали по улице. Взрослые сидели на крыльце, пили чай со льдом, громко сплетничали и чистили фрукты. Как во Вьетнаме. Вокруг царила такая суета и хаос, что Ли Зыонг не знала, куда смотреть. Ей стало не по себе — она так далеко от своего обособленного пузыря, от округа Ориндж; она не белая и не темнокожая, и в этой стране она чужая.

— Что это за музыка?! — спросила Ли Зыонг.

— По-моему, мексиканцы зовут это «мариачи», ко, — с ухмылкой сказал Тхань. — Веселая, да?

— Где мы? — Ли Зыонг озиралась по сторонам, как будто они телепортировались в другую страну.

— В Санта-Ане, — ответил Тхань, останавливая машину в конце тупика возле покосившегося синего дома. — Приехали! Я увидел это объявление на днях. Шестьдесят семь тысяч пятьсот долларов. Кажется, столько за него хотят.

Ли Зыонг уставилась на дом, который, похоже, построили слепые поросята; дунешь на него разок, и он развалится.

— Это не дом, а дерьмо собачье, — сказала она водителю. — По-твоему, я похожа на собаку?

Тхань пожал плечами.

— Вы же только цену обозначили, а про состояние ничего не сказали. — Он помог Ли Зыонг выйти из машины. Она почувствовала, как все соседи уставились на них: двое вьетнамцев в их обособленном пузыре, в их округе Ориндж.

— Мы далеко от Маленького Сайгона, — буркнула Ли Зыонг.

— Ко, мы и от обыкновенного Сайгона далеко, — деликатно напомнил ей Тхань, поддерживая ее на лестнице. — Ну как вам?

Он гордо стоял перед домом, будто совершил невозможное. Единственной целью его жизни со дня переезда в Америку стало радовать пожилых соотечественниц, заменивших ему семью. В машине он долго рассказывал Ли о своей матери, которая осталась в павшем Сайгоне; о том, что мечтает однажды вернуться к ней с мешками американских денег.

Ли Зыонг оглядела ветхий домишко с синим козырьком и чахлыми розами вдоль ограды. Она все глядела и глядела на него, воображая, какие возможности откроются ей с этой покупкой. Вдруг она почувствовала на себе еще больше взглядов, обернулась и увидела, что все соседи собрались поглазеть на двух буддистов, заехавших в католический квартал. Она часто задышала — сейчас начнется скандал. Ей сразу захотелось извиниться за вторжение в их пространство, на их территорию, к ним домой. Ей так и не удалось до конца вылечить посттравматическое расстройство, и она очень старалась избавиться от плохих воспоминаний традиционной медициной, но иногда по-прежнему видела огонь. Соседи вальяжно помахали ей. Никто не кричал: «Проваливай к себе в Китай!» или «Понаехали!» На нее глядели с таким же любопытством, с каким и она на них. Как ни странно, она почувствовала себя в безопасности. Здесь ей было намного спокойнее, чем у того, другого дома на берегу. Она внимательнее оглядела район и поняла — вот она, настоящая Америка.

— Беру, — сказала Ли Зыонг, ни к кому конкретно не обращаясь.

По пути домой они с водителем понемногу разговорились. Ли Зыонг засыпала его вопросами: из какого он региона Вьетнама, какое у него образование, а планы на будущее? За душой у него, конечно, ни гроша, заметила Ли Зыонг, но уж лучше такой, чем никакой. Под конец поездки, недолгой, всего минут двадцать, они обо всем договорились. Он отвез ее домой, в однушку в Больсе, и она велела ему ждать снаружи. Сама зашла в квартиру и вывела на улицу старшую дочь, Маи. Чтобы выжить, ее дочерям нужны мужья, хотят девочки того или нет. Муж — это полезно. Он дает защиту, в любом доме нужен муж. Пусть в глубине души она с такими доводами и не согласна.

Ли Зыонг обняла Маи, представила ее водителю и слегка подтолкнула к нему.

— Ну, не робей, Маи. Это теперь твой муж. Его зовут Тхань. Тхань Нгуен.

— Что?! — Маи глядела на него как на паразита. Она попятилась к дому, случайно оттолкнув мать. — Я за него не пойду! Я впервые его вижу!

На крики сбежались Минь и Хюен, решили, что сестра в беде.

— Пойдешь. Пора тебе остепениться. Я купила тебе дом в Санта-Ане. Оформим его на Тханя и на тебя. Это будет твой капитал в новой жизни в Америке. Чтобы твоим детям было где жить и копить семейное состояние.

Маи истерически разрыдалась:

— Что ты за мать? Может, я вообще не хочу детей?

Ли Зыонг ударила ее наотмашь по лицу.

— Распустила нюни. Иметь детей — твой долг, ты же вьетнамка. — За эту пощечину Ли Зыонг стало стыдно, но ей было очень нужно поскорее урезонить Маи, чтобы та увидела: другого пути у нее нет.

Маи в ужасе потрогала щеку и перестала плакать. Она решительно поглядела на мать взглядом, полным яда:

— Я никогда не стану такой, как ты, если у меня будут дети.

Ли Зыонг совладала с собой и не заплакала, глядя в полные ненависти глаза дочери. Каждую ночь перед сном она мечтала, чтобы жизнь Маи сложилась иначе, чем ее собственная. Может, однажды