тростника, и о бое тарантулов, который можно устроить в консервной банке. Мне вдруг так захотелось посмотреть на живого тигра и на поединок тарантулов, что я решил ехать в Среднюю Азию.

— Свободно дело! — закричал Витя и поднес ладонь к моему носу. — Еще один день пьем, так, — он загнул указательный палец, — а послезавтра дуй нам ветер в задние колеса, так? — и он загнул средний палец.

Через день — весь другой день мы действительно пропьянствовали — мы поехали в Бийск, а оттуда через Барнаул в Ашхабад. В Ашхабаде мы до вечера гуляли в окрестностях проспекта Свободы и раз пять пили кофе, который в одном кабачке варил разговорчивый толстый грек. Спиртного мы в Ашхабаде ни-ни. Зато когда мы ехали поездом дальше, через пустыню, Витя притащил из вагона-ресторана ящик шампанского, и мы меланхолически потягивали его все восемь или десять часов пути.

Пустыня меня разочаровала. Я рисовал себе рассыпчатые барханы, уходящие за горизонт, цепочки караванов в подрагивающем далеке и миражи, миражи… В действительности же я увидел одну окаменевшую глину, которая к полудню раскалялась так, что на нее невозможно было ступить; еще были кустики, безжизненные, как солома. Но главной достопримечательностью оказалась жара: жара стояла такая, что казалось, будто ты постепенно таешь и испаряешься. Гибельная жара! Наша посудина была целиком из металла, и один раз я случайно прислонился к косяку рубки: я получил ожог второй степени. Немудрено, что пустыня уже на третий день стала меня раздражать. А Витя, проснувшись, каждое утро взбирался на крышу кубрика и говорил:

— Скажи, привилегия тут у нас, благодать господня!

При этом он деревянно отводил руку — был у него такой жест.

По представлению Вити я был зачислен в команду матросом второй категории. Кроме меня и его, вахту держал еще маленький мужичок, туркмен, которого звали Каналгельды, что означает: канал пришел. Это был милый, застенчивый человек. Он смешно говорил по-русски, примерно так, как говорят совсем маленькие дети, когда едва научатся говорить, и даже выражение лица во время разговора бывало у него детское.

Мы поднимались ужасно рано и работали до наступления темноты. Правда, днем, в самое пекло, у нас был большой перерыв: мы обедали и валялись в кубрике, покуда не спадала жара. Утром же я и Каналгельды первым делом садились в лодку и ехали осматривать сети; наша утренняя добыча неизменно составляла несколько килограммов сазана и усача — рыбы на редкость вкусной. Когда мы возвращались, Витя уже работал: металлический хобот сопел и хлюпал, как простуженный человек, а из отвода на берег фонтанировала густая, черная жижа. Витя из рубки показывал нам кулак.

Весь день до сумерек я выполнял всякие малосущественные работы, какие на путных судах достаются юнгам. Я драил палубу, перекачивал горючее из маленьких барж, которые мы за собой таскали, крепил по берегу якоря, готовил обед. Наш обед состоял из вареной рыбы и сухарей. То и другое мы запивали водой, до того соленой и теплой, что меня за обедом всегда подташнивало.

Поздно вечером, когда на небе уже проступали звезды, мы забирались на крышу кубрика потосковать перед сном. Мы лежали лицами к небу, курили и думали о своем. Изредка Каналгельды начинал лепетать что-то о реорганизации их управления или Витя затягивал какой-нибудь невразумительный разговор, из которого ничего невозможно было понять.

— Витя, — перебивал я его, чтобы он замолчал, — ты говоришь по-русски, как иностранец.

Витя обижался и замолкал.

Часов в десять мы отправлялись спать. Я подолгу не мог заснуть. Сначала меня донимали мысли, которые даже мыслями не назовешь, так… какие-то дуновения, а потом по правому борту всходила луна, огромная, белая с зеленцой, как бы с налетом плесени, и у меня совсем отбивало сон. Как только над правым берегом повисала луна, откуда ни возьмись высыпали шакалы — это повторялось аккуратно каждую ночь. Они выстраивались шеренгой вдоль берега и начинали протяжно выть. Они выли фальцетами и дискантами, временами как-то всхлипывая и икая. Мне никогда не забыть черный высокий берег, из-за которого выкарабкивается луна, цепочку шакалов и дикий, протяжный вой, выворачивающий наизнанку. А тут еще Витя ворочается и бредит во сне:

— Куда дел гайку, говори, змей!..

В эти самые ночи во мне пробудилось чувство, которое прежде как-то не давало о себе знать. Это чувство называется любовью к родине. Я не подберу слов, которые хотя бы в общих чертах обозначили это чувство, до того оно тонко, многосложно, может быть вообще необозначимо. Скажу только, что вдруг я болезненной тоской затосковал по самым обычным приметам родного края: по избам с голубыми наличниками, по нашим птицам, даже самым не поэтическим, вроде галок и воробьев, по черемухе, по маленьким сонным речкам, в которых водятся пескари. Оказалось, что эти простые вещи значат гораздо больше, чем можно было предположить, и что, живя вне их окружения, чувствуешь, что тебе как-то несподручно, не по себе. Немудрено, что я затосковал по этому окружению, как тоскуют по свободе или по единственно любимому человеку. Я даже стал враждебно относиться к пустыне, не разочарованно, а враждебно, так я затосковал. Особенно меня раздражали здешние птицы, окрашенные в ярчайшие, противоестественные цвета, напоминающие бензиновые разводы.

Вскоре произошло незначительное событие, которое имело значительное следствие, — я сбежал. Случилась песчаная буря. Как-то ближе к обеду воздух вдруг потемнел, поднялся страшный ветер, и мгновенно исчезла всякая видимость, — даже солнце казалось далеким жемчужным пятном. Ветер был такой страшной силы, что я удивлялся: как это нас не сдует с лица земли.

Мы не успели закрепить якоря и ждали несчастья. Единственное, что мы смогли, — это позакрыть все окна, которые закрывались вовнутрь, сверху вниз. На одном из окон оказалось не замеченное нами ласточкино гнездо, первой родимой птицы, которую я повстречал в пустыне. В гнезде был птенец, совсем маленький и отвратительный. При падении он разбился.

Вид убившегося птенца меня поразил: мне стало страшно. Я подумал, что прежде нас было двое соотечественников в пустыне, один уже мертв, и, вероятно, второго тоже ожидает что-нибудь в этом роде. У меня внутри что-то заныло от предчувствия беды, и я решил бежать.

К счастью, на другой день заканчивалась наша вахта, и