которой он называл меня Гвини, я его полюбила. Когда увидела вторично, чуть не разрыдалась. Но мы из роли не выходим, не так ли, о Мерлин?

* * *

Где твое место рождения? Когда твое время рождения? Какой смертью умер твой мир?

Я родилась в Нью-Кливленде, на северной стороне, рядом с Башнями — скоплением высоток, построенных на средства бюджета и устремляющихся в коричневые небеса. Их построили для рабочего класса после того, как старый Кливленд сровняли с землей и возвели новый, дальше от берега, дальше от подступающих вод тогдашнего озера Эри. Средний класс перебирался в джентрифицированные пригороды на южной стороне, защищенные волноломами, или в пригороды Коламбуса. Богачи, некогда обитавшие в этих пригородах, давно откочевали к орбитальным станциям, наслаждаться профильтрованным воздухом и симулированным миром. Мне рассказывали, что там имеются искусственные окна с видом на синее небо с барашками белых облаков. Я сама такого неба не видела никогда. Верхушки Башен окутаны перманентным смогом. Из наших окон на полпути к вершине виден только пейзаж цвета ржавчины и стали. В моем детстве, когда загрязнение еще не достигло таких скверных масштабов, можно было иногда наблюдать огни Коперник-Сити, но потом грянула Великая Рецессия, и лунные поселения оказались заброшены.

Мои родители умерли во вторую волну Черной Пятнашки, и мы с сестрой Анджелиной остались одни. Женщина из службы опеки, Делайла Уотсон, сказала, что мест в приютах для сирот больше нет. Помогла мне оформить опеку над Энджи и выдала аккаунт FlexCare, по которому можно было покупать на зависимого ребенка овощи в супермаркете пятого яруса или в магазинчиках шаговой доступности на уровне земли. Делайла родилась в Детройте, она мне рассказывала, каким он был прежде, чем сомкнулись над ним воды Гуронского моря. Она все проверила, чтобы на мое имя перечисляли кредитное пособие на квартиру, а я договорилась с человеком по имени Джонни Дюваль, чтобы никто не пытался его у нас отобрать. Защиту в Башнях приходится оплачивать так или иначе. Джонни свойственно было старомодное понимание благородства. Его от рыцарства прямо распирало, в чем он довольно близко напоминал многих спутников Артура.

Энджи пошла в школу при Башнях, рядом с тем, что некогда было общественным центром: в ту пору там обретались бомжи, слишком больные или наркозависимые, чтобы подать заявку на FlexCare или получить кредит на жильё, ну или какую-то другую социалку; стараниями Делайлы, которая их закодировала в моем флексбэндовском браслете, все это обычно работало, кроме периодов, когда интернет вырубался. На северной стороне никогда нельзя было полагаться на работу браслета или планшетника Энджи. Мне только исполнилось семнадцать, я бросила школу и стала подрабатывать официанткой в ресторане на южной стороне, там в конце каждой недели платили наличкой, хотя к тому моменту федеральное правительство в Чикаго дошло до ручки, и вряд ли налоговики на такое обратили бы внимание. В Огайо активничали сецессионисты, убежденные, что лучше было бы северным штатам отколоться и присоединиться к Канаде, образовав Североамериканский Союз.

Тебе что-нибудь из этого знакомо? Ты из моей катастрофы или из иной? Так много их было, по словам Хронографистки. Человечество, говорил ее сухой, отрывистый, прецизионный голос, наделено безграничным аппетитом к самоуничтожению. Детали утомительно однообразны: войны, глад, мор.

В конце концов я пала жертвой мора, не помогли ежегодные вакцинации. Я проверяла, чтобы нам с Энджи кололи всё, что в очередном году предлагалось по правительственным программам, и неважно, чьего производства: все знали, что индийские вакцины лучшие, но после голода немногие могли их раздобыть. В общем, Черная Пятнашка того сезона выдалась особо заразной. Ее занесли с поставками бананов из ЮАСШ — в Эквадоре особенно скверная вспышка случилась. Сначала она ударила по Восточному побережью — Виргиния, Кентукки, Теннесси, везде на побережье Каролинского залива, потом двинулась вглубь страны. Стоило мне начать кашлять и почувствовать проблемы с дыханием, как я поняла, что врач мне не понадобится, да и не могла бы я себе его позволить. Мы понимали, что покажет рентген: красноречивые черные пятна в легких. Я ушла в спальню, где умерли мои родители, закрыла дверь и приказала Энджи не открывать. Я больше ничего не могла для нее сделать.

Но настала ночь, когда я, заходясь в убийственном приступе кашля, услышала, что дверь открывается. Я уж собиралась прикрикнуть на Энджи, велеть ей держаться от меня подальше, а это вошла Делайла Уотсон. Она вошла и села на край моего матраса.

— Джанель, — сказала она, — я перерегистрировала FlexCare и жилье на имя твоей сестры. Ты через двадцать четыре часа уже умрешь. Спасти мир не хочешь?

* * *

Как рассказать историю любви, не скатываясь в подражание старинным голливудским фильмам, снятым до Сан-Андреасского землетрясения, особенно если прожита эта история уже раз двадцать-тридцать? Мои воспоминания как палимпсест: наша с Артуром первая прогулка в яблоневой роще Камельярда после обручения, вторая, третья. Всякий раз немного отличается, каждая времялиния немного разнится. Это все равно что играть роль в пьесе, требующей постоянной импровизации, хотя пьеса была моей жизнью, жизнью Гвиневеры, которую я похитила.

— Леди, — говорил он, — вправду ли желаете вы со мною обручиться? Ведомо мне, что король, отец ваш, так велит, однако не желал бы я обручения вопреки вашей воле.

Прости, если я буду переводить с раннесредневекового англского, который еще английским не назовешь, на язык, понятный лишь тебе и мне. К тому времени, когда на нем станут говорить во всем мире, эта грубая бумага, сделанная монахинями из битого льна для хозяйственных записей, уже давно распадется. Уцелеют лишь пергаментные кодексы монахов. Я отдаю себе отчет, что в моей передаче это похоже на скверное подражание Шекспиру. (Пару раз была я Анной Хатауэй. Какое облегчение не изменять мужу.)

— О да, ваше высочество, — говорила я, или что-нибудь в этом роде. — Таково и мое желание…

Поцеловать тебя снова после стольких лет разлуки. Конечно, я в первый раз так не думала. Я знала только свою роль, свои обязанности в этом прекрасном теле девушки, подростка.

Как я в него влюбилась, в моего супруга? В те ранние корнуолльские дни этого не происходило. Я все еще играла роль, которую мне предназначил огромный компьютер, если это был он, в Темпоральной Обсерватории — золотистые струны тянутся вверх, каждая представляет времялинию. Струны, нити, провода, не знаю, как их назвать. Потоки информации уходят все выше и выше, вся информация с каждой времялинии тянется все выше до тех пор, пока человечеству удается выживать, потом они темнеют, когда информация пропадает. Когда человечество опять самоуничтожилось.