Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Вашему начальству неизвестно о ваших авантюрах?
– Верно.
– Вы женаты?
– Нет.
– Один живете?
– Один.
– Так вы … вы меня к себе ведете?
– Поживете у меня пока, – сказал Кривошеин невозмутимо, будто и не чувствуя ее страха.
Они вышли к домику на небольшом участке. За деревьями угадывались соседние дачи, проступавшие сквозь сосны лишь фрагментами.
– Это ваша дача?
– Моя.
– Вам на службе дали?
– Нет. К счастью для вас, на службе никто о ней не знает.
– Купили? Откуда у вас такие деньги?
Кривошеин пошел к дому с чемоданом. Нина с тоской огляделась по сторонам – закричать?
– Не советую, – сказал Кривошеин. – Вызовут милицию, и нас обоих арестуют. Как раз от этого я вас спасаю, поймите.
Старая деревянная дача в два этажа, запущенная и неуютная. Мебель затаилась по углам еще со времен царизма.
– Вы здесь нечасто бываете… – заключила Нина.
– Нечасто. Работы много.
Кривошеин отодвинул вытертый ковер с середины просторной гостиной и открыл дощатый люк подпола. Лицо Нины некрасиво скривилось, она попятилась. Кривошеин стволом револьвера указал ей на темный квадрат в полу:
– Не бойтесь. Так будет лучше.
Часть вторая
Татьяна
Из записок мичмана Анненкова
20 июля 1918 года
Татьяна вошла в тамбур и взялась за ручку двери, будто собиралась пройти дальше. Я испугался и схватил ее за локоть.
– Дальше нельзя!
Она улыбалась, и я поспешно отдернул руку. В застекленном окошке двери и так было видно, что это последний вагон и дальше только бесконечные рельсы.
– Я вижу … У нас теперь все так: пара шагов от кровати – и дальше нельзя …
Маленькая станция после Красноярска. Поезд не двигался уже часа два. Мы стояли у окна и смотрели на пустой перрон. Вдалеке виднелось убогое станционное здание, похожее на амбар. Куры рылись в траве у платформы.
Татьяна! Последний тамбур последнего вагона – она это знала. Неужели ко мне пришла?
На Корабле Великая Княжна Татьяна Николавна едва удостаивала насмешливым взглядом юнгу, бегавшего с ее младшей сестрой.
Моя детская фантазия: будто бы эта гордячка оказывалась не родной дочерью Царя, а приемной. Тайна открывалась внезапно, что лишало ее царственных привилегий, она становилась простой девушкой, и ей уже не нужно было выходить замуж непременно за принца. Я совершал подвиг ради нее и … И вот фантазии сбылись самым невероятным образом: Государь отрекся от престола, новые власти распорядились именовать его гражданином Романовым. И Великая Княжна Татьяна Николаевна – теперь просто Таня Романова – стояла рядом со мной в тамбуре вагона. Неужели Российская империя погибла во исполнение моих мальчишеских грез? Тысячелетнее Царство вверглось в кровавый хаос, потому что я мечтал о Царевне! Господи прости, не этого я хотел.
Я помнил Татьяну девочкой, но и тогда уже она сияла царственно. Ее сияние не отменить постановлением какого-то совета каких-то депутатов.
– Трупп ужасно храпит за стенкой. А иногда они храпят на пару с Харитоновым. Я не могу заснуть. – Она улыбнулась.
– Это неприятно, должно быть.
– Ужасно. А вы? Вам удобно в купе?
– Еще бы! Первый раз еду в первом классе.
– В самом деле? А мы много ездили на поезде, на нашем … Владивосток … Вы там бывали?
– Не приходилось.
– Я теперь вижу столько новых мест! Сижу у окна и смотрю… – Она говорила со мной как со старым другом. Волшебство. – Наверно, я их никогда бы не увидела, если бы не все это … несчастье …
– Да, вероятно.
– Вы стали таким бравым военным.
Я промолчал, не посетил меня ответ, достойный бравого военного.
– Когда мы с вами виделись в последний раз? – Она сощурила рысьи глаза, всматриваясь в прошлое.
– 6 июня 1914 года в 15:30 на рейде Кронштадта, – сказал я.
– Как вы помните так точно?!
– Помню. Потому что вы тогда в последний раз покинули яхту и больше не вернулись.
– Ах да. Я тоже помню. Мы сошли на катер – и в Петергоф … Никто не знал тогда, что больше мы нашей яхты не увидим. Так, значит, мы виделись в тот день?
– Вряд ли можно сказать, что мы виделись. Потому что вас я видел, а вы меня – нет. Я начищал поручни на верхней палубе, а вы спускались по трапу на катер в кремовом платье с широкими рукавами и круглой соломенной шляпке.
Все Сестры были в кремовых платьях и соломенных шляпах. Не было построения команды, стенаний оркестра, как при отбытии по окончании летнего сезона. Никто не сомневался, что через несколько дней Семья вернется и мы пойдем в финские шхеры …
– Длинное лето четырнадцатого года. Тогда еще не воевали с Германией… – почти прошептала Татьяна.
В тот день еще не воевали, но через несколько дней – война. С тех пор я повзрослел, рухнула Империя, а война все тянется. Доживу ли до победы? И чьей победы?
– Последний год на яхте я вас, кажется, и не видела.
– Вырос и стал невидимкой.
Татьяна все поглядывала на меня, будто укалывала булавкой. Я улыбнулся ей откровенно, дерзко.
– Счастлив снова служить Вашему Высочеству!
– И я рада… – сказала она почти нежно.
Черт возьми! Да она смутилась! Задиристое высокомерие странным образом сочеталось в ней с застенчивостью. Это от матери. Татьяна более всех Сестер походила на Государыню. Что за чудо эта Принцесса!.. И то прикосновение – ее прохладная ладошка на моем затылке …
Вдруг я увидел на тропе за насыпью бородатого мужика в черном кафтане. Он стоял против вагона и шарил глазами по окнам.
– Отойдите от окна, Ваше Высочество! – Это прозвучало довольно резко.
– Да разве можно меня здесь разглядеть?
Бородач уже прямо смотрел на наше окно.
– Ваше Высочество!
Татьяна отошла от окна, глянула насмешливо:
– Теперь вы мной повелеваете, юнга? Мечтали об этом?
Ушла в вагон. Я посмотрел в окно – никого …
И тут же – вот он, мужик, перед вагоном, и пялится прямо на меня. И я вглядываюсь в него и знаю – он здесь неспроста.
– Эй! В чем дело? Проходи!
Спускаюсь по ступенькам на насыпь, иду, сдвигая перед собой упругую толщу горячего воздуха. Он следит за мной пустыми глазами, будто животное – олень или волк. И как животное, внезапно отворачивается и уходит по тропе вдоль насыпи среди кустов.
– Эй! Стой! Стой тебе говорят! – слышу я свой голос.
Я уже знаю, кто это, но это невозможно. Он останавливается и смотрит на меня. Я не могу вымолвить ни слова и вязну в