с бешеным, неумолимым стуком моего сердца. Оно колотилось где-то в самом горле — густой ком из волнения, страха и болезненного предвкушения. Перед нами — массивная дубовая дверь в покои, у входа которой нас уже ждала та же эльфийка-служанка, Лира.

— Он внутри, госпожа, господин, — тихо, почти шёпотом сказала она, указывая на дверь тонким пальцем. — Его уже накормили и переодели в чистое. Он… кажется, гораздо бодрее. Говорит уже яснее.

Кивнув ей в благодарность, я, сделав глубокий, будто перед прыжком в бездну, вдох, распахнула тяжелую дверь, и мы вошли.

Комната была просторной и залитой щедрым утренним солнцем, которое золотыми, пыльными лучами лилось из огромного окна в пол. Стены цвета слоновой кости, легкие, почти воздушные шелковые занавески у кровати, несколько живых, сочных растений в глиняных кадках — все здесь дышало миром, покоем и исцелением, столь чуждым последним неделям. В центре стояла широкая кровать с белоснежным, натянутым как струна бельем, а прямо перед окном, купаясь в солнечном свете, — глубокое, уютное кресло с высокой спинкой.

И именно в этом кресле, закутавшись до подбородка в мягкий шерстяной плед, сидел Терас.

Вчерашняя тень, изможденная и пугающе пустая, ушла. Не полностью, конечно. Он все еще был бледен, как пергамент, под глазами залегали глубокие, сине-фиолетовые тени, а на его всегда таком выразительном лице читалась неизбывная, въевшаяся в кости усталость. Но это был он. Настоящий. В его глазах, теперь ясных, хоть и полных смятения и немых вопросов, снова горел тот самый острый, живой огонек, который я так отчаянно боялась навсегда утратить. Лишь краем сознания я заметила на его шее черный каменный ошейник, который почему-то не сняли, но это могло и подождать. Сначала — убедиться, что он здесь, с нами, что он дышит и видит. Он сидел, обхватив колени худыми руками, и смотрел в окно на просыпающийся Двор Неба, но когда дверь со скрипом закрылась, его взгляд мгновенно, со звериной скоростью, метнулся к нам.

И в этот миг что-то в моей груди с громким, почти физическим щелчком распрямилось, сломалось — тот самый сжатый, леденящий комок тревоги и вины, что я носила в себе все эти дни, наконец-то рассыпался в прах, уступая место хлынувшему потоку облегчения. Он жив. Он здесь.

Карион замер на пороге, будто врос в каменные плиты пола, затаив дыхание, боясь спугнуть хрупкость и невероятность этого момента одним неловким движением. Но Терас медленно, немного скованно, будто заново учась управлять своим обессиленным телом, поднялся на ноги. Плед соскользнул с его плеч на пол, открыв болезненную худобу, проступающую сквозь тонкую ткань рубахи, и моё сердце сжалось от жалости. Он сделал несколько неуверенных, шатких шагов, его взгляд не отрывался от Кариона, и в нём читалась целая буря из безмерной, немой благодарности, жгучего стыда и какой-то детской, потерянной растерянности.

И тогда он просто подошел и обнял его.

Обнял крепко, по-мужски, замирая в этом объятии на несколько долгих, безмолвных секунд. Карион сначала напрягся, застыл от неожиданности, затем его руки — медленно, почти нерешительно — поднялись и легли на спину брата, похлопали по ней с непривычной, трогательной нежностью, словно боясь сломать его.

— Спасибо, — прошептал Терас, уткнувшись лицом в плечо Кариона. Его голос был хриплым, но твердым и невероятно искренним. — Я уже… я начал бояться… что никто не придет. Что вы не найдете меня в этой каменной пасти.

Он отступил на шаг, ослабив хватку, и его взгляд, наконец, перешел на меня. В его сине-голубых глазах, так до боли похожих на глаза Дорока, мелькнуло острое, почти болезненное недоумение, легкая настороженность, будто он пытался сложить пазл из обрывков воспоминаний и не мог найти нужную, самую важную деталь.

— Брат… а это кто? — он указал на меня подбородком, и в его голосе, помимо любопытства, зазвучал оттенок неуверенности. — Твоя… пара? Она пахнет магией. Очень старой и очень… мощной. И… чем-то до боли знакомым. Я будто знаю этот след.

Я сама сделала шаг вперед, не дожидаясь, пока Карион, вечно немногословный, начнет подбирать неуклюжие объяснения. Моя улыбка была немного грустной, но по-настоящему теплой, идущей из самой глубины, где хранились воспоминания о наших тихих беседах.

— Привет, болтун, — сказала я тихо, глядя прямо в его глаза, стараясь пробиться сквозь пелену его смятения. — Неужели несколько недель в каменном подземелье стерли из памяти твою подругу-ведьму? Или мое новое обличье так сильно мешает? Я вот не забыла твои сказки, которыми ты пытался поддержать меня. И твои вечные шутки.

Он смотрел на меня, все больше и больше хмурясь, и я буквально видела, как в его голове крутятся обрывки, сталкиваясь и не желая складываться в единую, невозможную картину.

— Неужели… Ведьма? Но… как? Ты… ты же… — он растерянно повел рукой, пытаясь описать необъяснимое, его пальцы сжались в воздухе. — Карион сказал им, что ты умерла! Дорок расспрашивал его о тебе… А ты… ты выглядишь совсем иначе! Твоя аура… она другая!

— Это всё ещё я, думаю Карион так сказал, чтобы меня не искали. — мягко, но очень твердо перебила я его, желая прекратить мучительные догадки. — Просто… сильнее. Древний Источник даровал мне новое тело, новую форму, что принадлежит мне по праву крови и наследия. Он изменил меня, Терас. Кстати я скучала по тебе, знаешь ли. С кем же мне еще болтать обо всем на свете? Теперь меня зовут Мира.

Терас замер, переваривая информацию. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, затем перешел на Кариона, стоящего рядом со мной стеной, и в его глазах вдруг вспыхнуло неподдельное, дикое, почти комичное недоумение, столкнувшееся с очевидностью.

— Погоди… секунду… но… ты же была с Дороком! — выпалил он, словно наткнувшись на непреодолимое логическое противоречие, ломающее все его устоявшиеся представления о мире. И затем, с попыткой вернуть себе хоть крупицу контроля над ситуацией через привычную, спасительную браваду, он слабо, устало ухмыльнулся: — Черт, а я ведь тоже когда-то метил в истинные пары к нашей ведьме, выходит… прозевал свой шанс. Как всегда, всё не вовремя.

Шутка, всегда бывшая его надежной броней, на этот раз не удалась.

Воздух вокруг Кариона мгновенно сгустился, стал тяжелым, густым и грозным. Тихий, но совершенно недвусмысленный, низкий, предупреждающий рык вырвался из его груди. Он не сделал ни шага к брату, но вся его поза, внезапно напряженная до предела, как у готового к прыжку хищника, и взгляд, вспыхнувший из глубины янтарным,