— Нет, — отрезает она, откидываясь на подушку. — Ты. Ты, Карлос, Cosa Nostra. Все вы, с вашей политикой, вашими играми и вашими войнами. Я говорила Карлосу, но он не слушал. Cosa Nostra забрала у меня моих детей и отправила их обратно по частям.

— Роза все еще здесь, — говорю я хрипло. — Ты нужна ей, мама.

Я пытаюсь взять ее за руку, но она сжимается ее в крепкий кулак.

— Отойди, — шипит она. — Отойди от меня.

Ее голос срывается на крик, и я отступаю, когда она прижимает ладони к глазам, отгораживаясь от меня. — Оставь нас в покое. Оставь нас в покое.

Мое сердце разрывается на части под тяжестью ее горя, ее гнева. Моя сильная, энергичная мама сворачивается в комочек обратно на кровати, дрожа и плача, когда я нащупываю дверь и, рывком открывая ее, закрываю за собой.

Мое лицо горит, тело покалывает, когда я оседаю на пол и слушаю, как плачет моя мать.

Ты забрал ее у меня.

Обвинение давит мне на плечи тяжелым грузом.

Мягкие шаги. И когда она садится рядом со мной, ее рука скользит в мою, я крепко сжимаю ее. — Она думает, что это моя вина.

— Это не твоя. — Кэт смотрит в стену напротив, ее большой палец проводит по тыльной стороне моей ладони. — Ответственность лежит на нас, Джио. Линии Корво.

— Не на тебе, — хрипло отвечаю я. — Мы не обязаны отвечать за грехи своих семей, Кэт. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы это понять.

Она вздыхает, откидывая голову к двери. — Мы его найдём.

— Да.

Она просто сидит со мной, молча, пока я справляюсь со своим горем. По ту сторону двери мама, наконец, затихает. Голова Кэт покоится у меня на плече.

— Твой отец? — спрашивает она наконец.

Я смотрю вдоль коридора.

— В кабинете. Подождёшь?

— Всегда. — Она подтягивает колени, когда я встаю, отряхиваясь.

Мой отец всегда предавал значения внешнему виду. Хотя, сомневаюсь что сегодня это что-то изменит.

Не потрудившись постучать, я сразу вхожу.

Мой отец навалился на свой стол. Густая серая щетина покрывает нижнюю часть его лица и шею, глаза затуманены, когда он поднимает взгляд. Он ничего не говорит, когда я наклоняю голову.

— Padre.

Он берет свой стакан, делает большой глоток янтарной жидкости. Ее запах витает в воздухе вокруг него, прилипает к его мятой одежде, к испачканной рубашке. — Ты здесь.

Незаинтересованное заявление, когда он смотрит на бутылку, которая теперь занимает большую часть его дней. Подходя ближе, я тоже осматриваю бутылку. Протянув руку, чтобы взять ее.

Его рука опускается на мое запястье. — Оставь это.

Мы встречаемся взглядами. Я не отпускаю.

Отец отпускает мою руку только для того, чтобы рывком выдвинуть ящик стола и вытащить еще одну бутылку. На этот раз он не возится со стаканом. — Почему ты здесь?

Я изучаю его. — Ты собираешься упиться до смерти.

Вместо ответа он делает еще один глоток.

— У тебя есть еще одна дочь. Ты подводишь ее.

Тишина. Он не смотрит мне в глаза, и гнев покалывает мне затылок. — У тебя есть семья, о которой нужно заботиться.

— Я им не нужен, — говорит он наконец. — И ты тоже, капо.

Я скриплю зубами от горького поворота. — Не осуждай меня за то, что я взял на себя роль, которую ты был неспособен исполнить. Я не вижу ничего, что говорило бы мне, что я был неправ.

Я зря трачу время. Мой отец не готов слушать. Слишком погружен в алкоголь, в дурман, который поглощает его ежедневно.

— Я перекрываю тебе доступ, — тихо говорю я. — Тебе выделят деньги на еду, которую будут доставлять на дом. Алкоголя не будет. Я найму для мамы сиделку, чтобы она перестала принимать лекарства.

Его руки сжимают стакан. — Ты не можешь этого сделать.

— Я могу, и я сделаю это. — Моя челюсть напрягается. — Как ты заметил, теперь я капо Фаско. У тебя больше не будет доступа к счетам. И у Розы тоже. Если я услышу, что ты оказываешь на нее давление, я вернусь сюда, и это добром не кончится.

— Stronzo, — шипит он. — Это должен был быть ты, а не она.

Моя спина выпрямляется. Отец открывает рот, снова закрывает его, прежде чем отвести взгляд.

— Роза не заслуживает того, чтобы потерять и своих родителей. — Мой голос повышается, превращаясь в лед. — Я знаю, ты скорбишь. Мы все скорбим. Я отказываюсь позволять тебе роскошь раствориться на дне бутылки, пока остальная часть твоей семьи страдает из-за этого. Ненавидь меня за это любыми способами, если тебе от этого станет легче. Если это заставит тебя хоть что-нибудь чувствовать.

— Убирайся, — натянуто говорит он.

С радостью. Я не могу оставаться здесь ни на минуту дольше, наблюдая, как он по спирали идет к саморазрушению, пока моя мать принимает тонну лекарств дальше по коридору, а моя сестра ходит по яичной скорлупе в доме, наполненном смертью.

— Никки была бы разочарована в тебе, Джованни, если бы увидела, как ты обращаешься со мной подобным образом.

Моя рука сжимает дверную ручку.

Я думаю о своей сестре. О ее тихом характере и большом сердце.

— Возможно. — Я не оглядываюсь назад. — Но мы с тобой оба знаем, что она была бы еще больше разочарована в тебе.

Выходя, я встречаюсь взглядом с Кэт. Она прислонилась к стене и ждет.

Женщина, которая прошла бы сквозь огонь ради меня. Как и я ради нее.

И этот комок вины и стыда в моей груди — он немного приподнимается, когда я беру ее за руку. Потому что я знаю, что моя младшая сестра, с ее мечтами и романтическим сердцем, по крайней мере, не разочаровалась бы во мне из-за этого выбора.

— Ты бы ей понравилась, — тихо говорю я. Печально.

У нее мягкий взгляд. — Я думаю, она бы очень защищала своего старшего брата. Но я надеюсь на это.

Роза встает, когда мы входим в кухню. На моем лице написано извинение, когда наши глаза встречаются. За то, что отправил ее сюда, обрекая на дни одиночества в этом доме.

— Скоро. — Я серьезно. — Как только смогу, Рози, ты вернешься домой. Я клянусь в этом.

Она сдувается, но все равно обвивает меня руками, утыкаясь лицом мне в грудь. — Если это не произойдет достаточно скоро, я сама куплю билет.

Я провожу рукой по ее спине, прежде чем вытащить бумажник. Достаю карточку и протягиваю ей. — Вот.

Она вертит ее в пальцах с вопросительным выражением на лице.

— Я отрезаю его от счетов, — твердо говорю я ей. —