— Так быстро уходишь?

Я пытаюсь улыбнуться сквозь стиснутые зубы — пульс стучит в ушах. Нас всегда учили быть вежливыми, даже когда нам угрожает опасность. Я не хочу улыбаться. Но это почти инстинкт. С ужасом я понимаю, что моя спина прижата к двери, и я застыла на месте. Он подходит близко. Я чувствую запах спиртного из его горячего дыхания, когда оно скользит по моей щеке. Я пытаюсь улучить момент, чтобы использовать что-нибудь против него, но у меня только пакет сухофруктов, дрожащий в моей руке. Диттер глубоко вдыхает, выдыхает со вздохом. Он так доволен собой. Он проводит тыльной стороной пальцев по моей щеке. Я тут же отшатываюсь от его прикосновения. Он усмехается в ответ. Я смотрю через его плечо, молясь, чтобы кто-нибудь вошёл.

— Ты невероятно пахнешь, — снова выдыхает он мне в лицо. — Такая мягкая. — Он продолжает гладить мою кожу. Его бедра опасно приближаются, в то время как другая рука тянется к подолу моей юбки.

— Пожалуйста, — бессмысленно шепчу я по-французски.

Ухмылка искажает его отвратительные губы. Что-то подсказывает мне, что это не первая французская мольба от женщины, которую он слышит. Его пальцы скользят в мои волосы и сжимают их крепко. Диттер не даст мне забыть о той пощёчине. Его нежное прикосновение превращается в гнев, и я вскрикиваю, когда он дёргает меня за волосы, оттягивая кожу головы. Мне нужно убираться к чёрту отсюда. Я должна позвать Хильду, Райнера или кого угодно. Я открываю рот, чтобы закричать, но горло онемело. Сухость. Мои глаза мечутся за его плечо, молясь, чтобы кто-нибудь вошёл и остановил это, пока не зашло слишком далеко.

— Жюльенна? — голос Райнера — словно ответ на молитву. Я слышу его шаги за дверью кухни.

— Г-г-герр Вольф! — услышав его голос, я нахожу свой собственный.

На кухне зажигается свет. Диттер медленно поворачивается и видит Райнера. Райнер подходит к Диттеру с властностью. Его глаза — узкие щёлочки, мечущие кинжалы прямо в сердце товарища. Диттер, который, должно быть, чувствовал себя таким большим, прижимая добычу, мгновенно сдастся. Он быстро отступает от меня, изображая спокойствие — улыбается, проводит пальцами по волосам. Я замечаю, как он поправляет себя в штанах, и мой желудок сжимается.

— Вечеринка там, Диттер, — в тоне Райнера — хорошо сдерживаемая ярость. — Что здесь происходит? Ты ничему не научился раньше? Она не хочет, чтобы ты её трогал.

— Мы просто разговаривали, — говорит он с пьяным хихиканьем. Он сам не верит в свою ложь.

Райнер окидывает меня взглядом снизу вверх. Он видит страх в моих глазах и пот на лбу. В одно мгновение он хватает Диттера и прижимает его обратно к двери кладовой с глухим ударом, прижав предплечье к его горлу.

— Было бы мудро с твоей стороны помнить, кто твой хозяин, Soldat. [ «Солдат» (нем.)]

— Расслабься, Райнер. Тебе-то какая разница? — Диттер не знает, когда остановиться, или когда заткнуться.

Райнер рычит, его острые клыки блестят на свету.

— Я не люблю, когда пьяные животные трогают мои вещи.

Обычно я бы протестовала против того, чтобы нацист называл меня своей собственностью. Но то, как Райнер это говорит, в этот момент что-то двигает внутри меня. Внезапно появляется Хильда и бросается ко мне. Она обнимает меня за плечи, чтобы увести от стены. Я прижимаюсь к ней, к её утешению, не задумываясь.

— Ты в порядке, дорогая? — шепчет она.

Я быстро киваю. Я не свожу глаз с Райнера, пока он держит Диттера подальше от меня.

Диттер теряет всю свою самоуверенность. Его лицо искажается в дурацком выражении вины.

— Ахх… Прости, Райнер. Ты же знаешь, какой я иногда…

— Извинись перед ней. Не передо мной.

Райнер отпускает Диттера и поправляет свой китель.

Диттера тошнит от этого.

— Ты серьёзно? — недоверчиво спрашивает он.

Райнер делает шаг к нему, кулак сжимается на боку. Это меняет настрой Диттера, и он поворачивается ко мне.

— Es tut mir leid. [ «Мне жаль, извините» (нем.)]

Ему не жаль. Только жаль, что его поймали.

Райнер поворачивается ко мне, чтобы сказать.

— Диттер извиняется, что побеспокоил тебя, Жюльенна.

Я бросаю быстрый взгляд на Диттера, признавая его, но перевожу взгляд обратно на Райнера. Его челюсть всё ещё сжата, мышца на щеке трепещет. Я надеюсь, Диттер не забудет эту ночь. Я — точно не забуду. Видеть, как Райнер схватил Диттера и так жестоко прижал к стене. Своего же товарища. Я понимаю, что Адриен никогда не сделал бы для меня такого. Сражался бы за меня. И именно в этот момент я наконец вспоминаю, где впервые встретила Райнера.

Глава восьмая

Берлин, 1934

Мощёные улицы Берлина блестели под фонарями после послеобеденного ливня, когда мы с Адриеном гуляли по городу. В Германии происходили сильные политические брожения. И хотя мы не решались ехать, было желание сохранить хорошие отношения с нашими восточными соседями. К тому же это был шанс выступить в легендарном оперном театре, ранее известном как Theater des Westens, а теперь называвшемся Volksoper. Адриен подбадривал нас мыслью, что чем больше у нас будет известности, тем больше шансов на успех у нашей труппы.

Был поздний субботний вечер в середине лета. После выступления и расслабляющего массажа ног мы с Адриеном вышли на прогулку — вдохнуть прохладный воздух и ощутить под ногами новый город. Город был полон жизни, но в воздухе чувствовалось напряжение, которого не было в Париже. Антисемитизм был почти повсеместным. На витринах магазинов красовалась Звезда Давида, а на окнах и дверях грубо намалёвано слово «JUDE» [ «Еврей», нем]. Магазины были либо закрыты, либо навсегда прекратили работу. То, что когда-то, я уверена, было оживлённым бизнесом, теперь стояло без витрин. Ни одетых манекенов в окнах, ни рекламы цветов или книг. Мы не знали, что новая политика Германии включает настолько ужасную дискриминацию. Одна из наших девушек была еврейкой, как и несколько музыкантов, приехавших с нами. Опасаясь за наших друзей, мы решили, что лучше всего вернуться в отель и подготовиться к отъезду из города рано утром.

По дороге назад мы проходили мимо ресторана, и Адриен ненадолго остановил нас. Он сказал, что увидел внутри кого-то из знакомых.

— Пойдём со мной, ему будет приятно познакомиться с тобой, — настаивал он.

Мне не хотелось снова улыбаться через силу во время очередной светской беседы. Я сказала, что подожду снаружи, если он пообещает быть недолго. К тому же стоять неловко у чьего-то столика в шумном переполненном