вот что было самым несправедливым: я уже не любила его, но всё ещё слишком хорошо знала.

Знала, как он сглатывает, когда задет. Как дышит, когда злится. Как морщится, когда хочет казаться спокойнее, чем есть. И это знание было как фантомная боль — уже не нужное, но всё ещё живое.

— Я не хотел мешать, — сказал он мне.

— Тогда не мешай.

Он посмотрел на мой живот. Теперь уже заметный, мягко округлившийся под пальто.

— Срок какой?

— Тебе это зачем?

— Я всё-таки отец.

Я почувствовала, как рядом напряглась Варя.

— Формально — да, — ответила я. — Всё остальное ещё надо заслужить.

Его взгляд потемнел.

— Ты так и будешь?

— Как?

— Будто я чудовище.

Я усмехнулась.

— Нет. Чудовища обычно честнее. Они хотя бы не обещают любить в процессе уничтожения.

Он резко выдохнул.

— Я не собираюсь с тобой воевать в детском магазине.

— Так не воюй.

Варя вдруг сказала:

— Пап, а ты купишь что-нибудь тому ребёнку?

Вопрос повис между нами как лезвие.

Георгий замер. Потом медленно посмотрел на дочь.

— Если мама позволит.

Я ответила раньше, чем Варя успела что-то сказать:

— Не надо. Я не хочу, чтобы он носил вещи с долгом.

Он побледнел.

— Юлиана…

— Это правда.

Варя посмотрела на меня круглыми глазами. Наверное, слишком жёстко. Но я не могла иначе. Не сейчас. Не среди этих белых пелёнок, нежных тканей и памяти о том, как он гладил живот другой женщины.

Он молчал ещё секунду. Потом очень тихо произнёс:

— Я правда всё испортил.

Впервые за всё время это прозвучало не как попытка вызвать жалость. Просто как факт.

Я смотрела на него долго.

— Да.

Он кивнул. Развернулся. И ушёл.

Варя смотрела ему вслед.

— Мне его жалко, — прошептала она.

Я закрыла глаза на секунду.

— Это нормально.

— А тебе?

Я посмотрела на комбинезон у себя в руках.

— Мне пока больнее, чем жалко.

Она кивнула, прижалась ко мне плечом и больше ничего не сказала.

А вечером, уже дома, я вдруг поняла страшную вещь.

Мне было важно не то, что он страдал.

Мне было важно, что я больше не хотела возвращаться, даже если бы он встал на колени.

И в этой невозможности была настоящая точка.

Глава 28

Глазков впервые приехал ко мне домой в воскресенье.

Не как мужчина.

Как врач, который «оказался рядом после смены и решил завезти результаты анализов, чтобы вы не тащились в клинику».

Именно так он сформулировал это по телефону.

Оксана, услышав мужской голос в трубке и увидев моё лицо после разговора, улыбнулась так широко, что мне захотелось кинуть в неё подушкой.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я ещё ничего не сказала.

— Но подумала громко.

— Потому что ты впервые за полгода покраснела не от давления.

Я закатила глаза и ушла переодеваться.

Когда он пришёл, Варя открыла дверь первой. Потом влетела ко мне на кухню с абсолютно подростковой улыбкой.

— Мам. Там мужчина.

— Я в курсе.

— Симпатичный.

— Варя.

— Что? Я просто помогаю оценкой.

Оксана из гостиной добавила:

— У девочки хороший вкус.

— Господи, — простонала я.

Глазков вошёл, поздоровался спокойно со всеми и как-то удивительно естественно оказался в нашем хаосе. Не чужеродно. Не торжественно. Будто мужчины, которые не разрушают, умеют вписываться в пространство без захвата территории.

Он передал мне конверт с бумагами.

— Всё хорошо. Анализы приличные.

— Спасибо.

— А где благодарность в виде чая? — вмешалась Оксана с такой лукавой невинностью, что я чуть не задохнулась.

Глазков посмотрел на неё и неожиданно ответил:

— Я бы не отказался.

Предатель.

Через десять минут он уже сидел у нас на кухне с чашкой чая. Варя делала уроки рядом, но слишком уж часто поднимала глаза. Оксана сражалась с ноутбуком, демонстративно давая нам пространство и одновременно не уходя. Я резала яблоки и чувствовала себя странно. Слишком по-домашнему странно.

— Вы всегда так легко врастаете в чужие кухни? — спросила я, ставя тарелку на стол.

— Нет. Обычно меня вызывают как экстренную помощь и выпроваживают.

— А нас вы, значит, не боитесь?

Он посмотрел на Варю, на Оксану, потом на меня.

— Пока нет.

— Это зря, — буркнула Оксана. — Мы кусаемся.

— Уже понял, — невозмутимо ответил он.

Варя прыснула.

Я тоже не сдержала улыбки.

Это было так просто. Так спокойно. Так… ненормально хорошо, что мне стало почти страшно.

После чая Оксана утащила Варю в комнату «помочь с проектом», и мы на кухне остались вдвоём.

Секунду было тихо.

Потом я сказала:

— Не надо было приезжать.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Потому что это становится слишком настоящим.

Он долго смотрел на меня.

— А вы хотели бы, чтобы оставалось ненастоящим?

Я отвела взгляд.

— Я не знаю, чего хочу.

— Знаете. Просто не разрешаете себе.

— Может быть.

Он провёл пальцем по краю чашки.

— Я не тороплю вас, Юлиана.

У меня сжалось горло.

— Но вы здесь.

— Да.

— И это уже много.

— Знаю.

Я подняла на него глаза.

— Вы мне нравитесь.

Слова вырвались раньше, чем я успела испугаться.

Он не дрогнул. Только стал ещё тише.

— Вы мне тоже.

— Это очень плохое время для таких признаний.

— Согласен.

— Я беременна от другого мужчины. От мужчины, который только что развалил мне жизнь. Я злая, уставшая, иногда невыносимая, и у меня дочь-подросток.

— Я заметил.

Я невольно улыбнулась.

— И вас это не пугает?

Он ответил не сразу.

— Пугает. Но не останавливает.

У меня задрожали пальцы.

— Не надо, — прошептала я.

— Чего именно?

— Быть таким спокойным. Таким… надёжным. После вас очень хочется опереться. А я боюсь, что это не любовь, а просто голод по безопасности.

Он встал. Подошёл ближе. Не касаясь.

— Тогда не опирайтесь. Пока. Просто знайте, что я есть.

Я закрыла глаза.

Боже.

Иногда одно бережное предложение разрушало стены сильнее, чем любые признания.

Когда он ушёл, Оксана вышла из комнаты, посмотрела на моё лицо и тихо сказала:

— Всё. Ты пропала.

Я покачала головой.

— Нет. Я только начала возвращаться.

Глава 29

Опасность пришла оттуда, откуда я уже почти не ждала.

От Людмилы.

Но не той.

Не Мировой.

Свекровь позвонила рано утром и сказала только:

— Не пугайся, но Георгий попал в больницу.

Я села на кровати.

— Что?

— Нервный срыв. Давление. Сердце. Ничего фатального, но его увезли ночью.

Я долго молчала.

Во мне не было паники. Только странный провал в груди. Не любовь. Не жалость даже. Скорее память тела о человеке, рядом с которым ты когда-то прожила слишком много лет, чтобы спокойно слышать слово «больница».

— Ты приедешь? — спросила