Зато там меня хотя бы не пристрелят случайно. В гарнизоне найдётся человек, который говорит по-португальски, а если повезёт, и по-английски. Наверняка есть связь со штабом. Возможно, даже советник из ЮАР.

Я дождался, пока патруль уйдёт совсем, и осторожно выбрался на тропу. Теперь идти по ней было опасно. Рано или поздно эти пятеро доберутся до своей крайней точки патрулирования, а затем снова повернут обратно. Поэтому не раздумывая я свернул в сторону и двинулся параллельно, стараясь держать тропу в пределах видимости.

Быстро светало. В Анголе вообще, и ночь и день наступали как-то быстро, почти сразу. Вскоре чёрная стена кустарника стала зелёной. В воде появилось отражения неба, на листьях блеснула роса, а вместе с рассветом проснулись и птицы. Сначала закричала одна, потом сразу десятки, болото наполнилось свистом, щёлканьем и хлопаньем крыльев. А ещё вместе с рассветом пришла жара.

Она поднималась от земли, хотя солнце ещё не показалось над горизонтом полностью. Мокрая одежда сначала приятно охлаждала, но я понимал, что через пару часов буду мечтать о любой тени и глотке пресной воды. Нужно было найти место для отдыха.

Я прошёл ещё около километра и увидел невысокий островок сухой земли, заросший колючим кустарником. В центре стояло старое дерево с раскидистой кроной. С воздуха его почти не было видно, с тропы тоже. Подходя к островку, я заметил свежий помёт антилопы и несколько следов копыт. Человеческих следов не было. Подходящее место.

Я забрался под кусты, нашёл небольшую выемку между корнями и лёг, положив автомат рядом. Земля была сухой и тёплой. После целой ночи в воде это казалось почти роскошью.

Спать сразу не стал, сначала снял куртку и штаны, выжал воду, одел снова. Спать почти голым в Анголе противопоказано, комары выпьют всю кровь до капли. Одежде предстояло сохнуть прямо на мне. Потом осмотрел ноги. Кожа на ступнях побелела и сморщилась, на пятке появилась натёртость. Ещё несколько часов в мокрых ботинках — и ходить станет трудно.

Я достал из кармана наручники. Тяжёлые, советские, с короткой цепью и серийным номером. Некоторое время вертел их в руках, потом усмехнулся. Хороший сувенир, но таскать лишний металл по Анголе было глупо. Я забросил их поглубже в кусты.

Автомат оставил рядом. Пока он был единственным, что отделяло меня от хищников и патруля. Бросить его я успею перед самым гарнизоном. Лучше выйти к ним без оружия, но так, чтобы оно оставалось поблизости на случай, если переговоры пойдут не по плану.

Я лёг на спину и посмотрел сквозь ветви на светлеющее небо. За ночь я ушёл далеко. Линия фронта осталась не меньше чем в десяти километрах за спиной. Возможно, больше. Искать меня здесь никто не станет, по крайней мере сразу. Кубинцы и ангольцы наверняка перекроют ближайшие дороги, прочешут пойму возле своих позиций и пошлют запросы на посты. Они будут считать, что я пытаюсь уйти на север или спрятаться в буше. Никому не придёт в голову, что я сам иду к УНИТА. Кроме Лебедева. Но майор будет молчать.

Я закрыл глаза, собираясь поспать хотя бы пару часов, и снова вспомнил прошедший патруль. Может, зря не вышел? Пять человек, радиостанция, до гарнизона они всё равно бы меня довели. Потом вспомнил молодого бойца с бельгийской винтовкой и то, как легко его палец лежал на спуске. Нет. Правильно сделал. Я уже слишком далеко зашёл, чтобы теперь доверять жизнь первому встречному солдату. До знакомого гарнизона было не так далеко. Там будут офицеры, связь и порядок, хотя бы тот порядок, который возможен в армии УНИТА. Туда я и пойду. А пока следовало попытаться поспать и хоть немного восстановить силы, день обещал быть долгим, и трудным

Проснулся я оттого, что язык буквально прилип к нёбу. Пить хотелось невыносимо. Несколько секунд я лежал неподвижно, не понимая, где нахожусь. Над головой шелестели сухие листья дерева, сквозь них пробивались яркие полосы солнечного света. От земли поднимался горячий воздух. Осознав, где я нахожусь, я хрипло выругался. Снова гребанный буш…

Я провёл языком по пересохшим губам и почувствовал вкус крови. Нижняя губа растрескалась, в горле саднило так, будто всю ночь его терли наждачной бумагой. Я не мог даже слюну сглотнуть. Я так хотел воды, что из головы пропали все другие мысли. Я думал только о воде. Обычной, холодной, желательно чистой, но сейчас подошла бы почти любая.

Приподнявшись, я посмотрел на одежду. Куртка и штаны высохли почти полностью. От ночной сырости не осталось и следа, зато ткань стала жёсткой от грязи и пота. Ботинки внутри ещё были влажными, но выбирать не приходилось. Я оделся, натянул носки и перед тем как осторожно сунуть ноги в обувь, обмотал натертую пятку полоской ткани, оторванной от футболки, предварительно сделав вали из неё же. Ботинок плотно затягивать я не стал. Пусть мозоль и не большая, но нужно было предпринять все меры, чтобы она не превратилась в проблему, я хорошо помнил, как умчался Али.

Воды у меня не было. Ни фляги, ни кружки, ни даже пустой банки. Можно было вернуться к пойме и напиться там, но после увиденного ночью крокодила лезть к открытому берегу совсем не хотелось. К тому же воду из болота следовало хотя бы прокипятить, а у меня не было ни котелка, ни спичек. С другой стороны, от жажды я свалюсь гораздо раньше, чем от дизентерии.

Я взял автомат и выбрался из-под кустов. Солнце стояло почти в зените. Значит, проспал я не два часа, а минимум пять или шесть. Возможно, уже перевалило за полдень. Это было даже к лучшему. Подходить к чужим позициям ночью гораздо опаснее. Часовой увидит движение в темноте и сначала откроет огонь. Днём у меня хотя бы будет возможность показать пустые руки и выкрикнуть те несколько фраз, которые меня заранее заставили выучить. Разговором это, конечно, назвать было трудно. На португальском я мог отдать простейшую команду, спросить дорогу, потребовать положить оружие или объяснить, что являюсь советским военнослужащим. Английский был ещё хуже. Правда о том, что я сдаюсь и прошу политическое убежище я мог сказать на обоих языках, и даже на африкаанс, потому что меня этому учили все десять дней что шла подготовка. Для полноценного разговора этого не хватало, но для сдачи в плен должно было хватить. По крайней мере, так утверждали люди, придумавшие этот план.