чудовищного преступления, и она, как всегда, была полна решимости ни в коей мере не приукрашивать и не романтизировать преступников, — по её мнению, именно этим грешили многие современные романы и фильмы. Рассказы Варлама Шаламова, которые она читала, часто выводили на сцену уголовников, заправлявших советскими лагерями, — и показывали их с гневом и горечью, жалящими правдой; его проза помогала ей оставаться честной.

В среду утром менеджер ремонтной мастерской при дилерском центре позвонил и сообщил, что они не смогли найти в её Continental ничего неисправного. Она вернула им подменную машину и забрала свой седан. За короткую поездку домой навигационная система не предложила ей ни одного незваного маршрута.

В ту ночь, если машина и завелась в её гараже сама собой, Джоанна этого не заметила: даже без вина она провалилась в глубокий сон. Где-то в тот момент, когда среда перетекла в четверг, начались странные сны. Может быть, она открыла глаза и увидела бледно-серый свет на экране телевизора, а может быть, и это было частью сна. Просто частью сна. Да, расслабься, Джоджо, это всего лишь часть сна.

4

Харли Спондоллар умер бы страшной смертью, если бы не вышел в 1:10 ночи в четверг, чтобы перелезть через штакетник и помочиться на призовые розы соседки. Он поливал розы своей мочой каждую ночь уже пять недель. Вся эта мочевая кислота наконец начала давать удовлетворительный эффект: листья пошли пятнами, роз стало меньше, и цветки осыпали лепестки, едва пытаясь раскрыться из бутонов.

Спондоллар ничего не имел против роз. Ненависть у него вызывала Виола Редферн, жившая по соседству. Ей было семьдесят, а может, девяносто — кто её разберёт? — и Спондоллар был уверен, что эта старая сука не умрёт никогда. Неутомимая: угощала соседей домашним печеньем и пирогами, дарила розы из своего сада и вязала свитера. Когда Спондоллар болел, она приносила ему кастрюльки домашнего супа. Ни разу не пожаловалась, когда он врубал музыку на полную громкость или сидел на крыльце и громко проклинал всё на свете — от белок до проходящих мимо детей. У неё были целые легионы внуков и правнуков, которые постоянно к ней приезжали; такие вежливые, такие тихие и такие воспитанные, что Спондоллару от них хотелось блевать.

В среду вечером и в первые часы четверга Спондоллар особенно постарался выпить столько пива, чтобы нанести соседкиным драгоценным розам смертельный удар. Обременённая морщинами и брылями, Виола неизменно ложилась ровно в девять каждый вечер и засыпала с книгой в руках — скучная старушенция, каких свет не видывал. Но на этот раз она ночевала у внучки — отмечали десятилетие правнучки.

Одним из величайших удовольствий Харли Спондоллара в жизни было выводить людей из себя, а потом играть с ними в психологические игры, пока они не доходили до такого состояния, что начинали извиняться за то, что вообще возмутились его хамством. Виола отказывалась раздражаться, будто была непроницаема для оскорблений и обладала неиссякаемым запасом терпения. Жить рядом с такой — никакого удовольствия.

Вот так он и стоял во втором часу ночи четверга в её саду, лицом к своему участку, поливая розы мощной струёй своего лучшего в мягкую летнюю ночь на побережье Орегона, когда вдруг воздух наполнился электронным гулом, похожим на наводку от громадного усилителя. Сначала был только звук — без видимого источника. Поднялся треск, словно кто-то скомкал в ком целые сто ярдов целлофана; треск стал громче гула. Погас свет. А потом его дом схлопнулся внутрь. Крыльцо, стены, крыша — всё рухнуло в себя, будто дом был слеплен из мокрого пляжного песка; схлопнулся с такой силой, словно в центре здания открылась чёрная дыра и утащила его в другую вселенную. Треск стих первым, потом пропал гул. Секунд через пятнадцать после начала всё закончилось. Там, где стоял дом, теперь лежала куча обломков, по форме — если не по размеру — напоминавшая гигантский муравейник.

Обычно на любую неудачу — как и на любую удачу — Харли Спондоллар отвечал исчерпывающим потоком ругани, но на этот раз у него не нашлось ни непристойностей, ни богохульств. Ошеломлённый, он перестал поливать розы, убрался и — сам не заметив, как сделал хоть шаг, — вдруг обнаружил, что уже бредёт по развалинам своего дома.

Сначала неверие подавило страх. Он опустился на колени и зачерпнул горсть того, что осталось от дома. Бусины. Бусины разного размера: одни — с пульку для пневматики, другие — с горошину, кое-какие — с виноградину, в основном гладкие. В лунном свете он видел их плохо. Одни на ощупь были как дерево, другие крошились, как штукатурка, третьи оказались твёрдыми, как металл. Он понял, что в развалинах нет ни жара, как можно было бы ожидать, ни пыли. Загипнотизированный странностью происходящего, он стал рыть эту громадную кучу обеими руками, пытаясь найти гвоздь, шуруп, дверную петлю — хоть что-нибудь узнаваемое, что когда-то было частью дома. Он копал быстрее, отчаяннее, высматривая какой угодно предмет, который раньше находился в доме: тарелку, ложку, один из DVD из его порноколлекции.

Вдруг осознав новый пугающий звук, он рванулся на ноги, обернулся и обвёл улицу взглядом — и понял, что слышит собственное отчаянное, рваное дыхание. Неверие уступило место страху и недоумению. Он был в ужасе, реальность расползалась у него из рук. Он столкнулся с неизвестным — с чем-то загадочным, может быть, оккультным. Ему не было до неизвестного никакого дела, никакого любопытства. К чёрту неизвестное. Он хотел вернуть свой дом. Ему нужно было, чтобы всё стало как прежде, как было весь вечер: смотреть слэшеры, пить пиво и ссать на розы.

Когда он убивал розовый сад Виолы, в нескольких домах на улице горел свет. Теперь, похоже, проснулось примерно вдвое больше соседей, чем раньше: возможно, их поднял с постелей громкий гул и треск. В окнах виднелись лица. Даже в темноте они наверняка видели, что его дом исчез, и, скорее всего, видели его самого, стоящего одиноко в лунном свете. Но никто не вышел наружу, чтобы выяснить, что случилось. Будь он кем угодно, только не Харли Спондолларом, они бы бросились к месту происшествия с аптечками и сочувствием, поставили бы на его газоне столы и накормили бы запеканками и выпечкой на раннем «мы-справимся-вместе» завтраке. Но он был тем, кем был, — и они сидели по домам. Спондоллару это подходило. Он презирал их всех; не было среди них ни одного, кого он пригласил бы к себе,