не суждено им быть вместе в этом жестоком мире, могли обо всем вокруг позабыть, будучи опьяненными музыкой.

Но однажды он спросил себя: «Что же я делаю? Ах, это потому, что я человек… Потому что я создан не из камня…»

Но зачем поддаваться этим мыслям? Зачем, против собственной воли, погружаться в ненавистный мир измены и скверны? Молодой мужчина стонал, чувствуя, как в их присутствии, глядя на Суад, его сердце кричит: «Я люблю тебя! Люблю!»

Он видел, насколько чудовищным преступлением с точки зрения человеческих законов было его чувство, если отбросить все философские оправдания. И чем больше Неджиб думал о том, как этот огонь, разгораясь, превратится в болезненный нарыв, тем лихорадочнее метался между двух невозможностей, сжигаемый собственным пламенем.

Но раз укоренившаяся привычка, перейдя в действие, разрастается с болезненной стремительностью. Пятнадцать дней Неджиб был пленником этого чувства, заглушая все остальные, позволяя ему властвовать над собой, пока все тревоги и сомнения не умолкли. Теперь же он оказался во власти такого страха и смятения, что этим утром, доведя себя до отвращения и ненависти к самому себе, был совершенно раздавлен.

Будто провалившись в темную и огненную бездну, он чувствовал, что тонет во всей этой скверне. Он осознал, в какую жалкую беспомощность, в какую безысходную тоску впал. Тщетно пытался убедить себя, что раз все это – лишь плод воображения, то в этом нет ничего плохого, что раз в его намерениях нет коварства, то и бояться нечего.

«Что же делать?» – спрашивал себя Неджиб, не в силах отрицать, что все это – вещи, в которых нельзя признаться, за которые его осудят, если раскроют.

Но бежать, покинуть эту тихую жизнь значило снова погрузиться в кошмар и суету. Это была жертва, на которую он не мог пойти добровольно… Оставалось только ждать до последней опасности, а затем бежать. Но ведь опасность никогда не достигнет той крайности.

Эти колебания порождали новые мысли, превращая его ночи в бурю. После таких бессонных ночей, стоило ему снова увидеть ее, снова жить под ее взглядом – жить любой ценой, – как он забывал обо всем. С рассветом приходило спокойствие, и после кошмаров наступало утро, легкое, туманное, но чистое и ясное.

Откладывая решение до ночи, он оставался в смятении, лишенный воли, охваченный страстью.

Неджиб так жаждал голоса Суад, так остро ощущал каждый ее шаг, так пылал под ее взглядом, что порой – то от восторга и тоски, то от отчаяния и страсти – ему с трудом удавалось сдержать желание кричать.

Он чувствовал ее присутствие в каждом уголке дома, восхищался тем, как тихо и нежно она, словно ангел, царила здесь, боготворил ее – а потом, когда она подходила к Сюрейе и садилась рядом, с взглядом, полным горячей преданности, его сердце, только что трепетавшее от радости, сжималось, оставляя его с разбитой, плачущей душой.

Неджибу хотелось кричать: «Я умираю за тебя, ради тебя, ради твоих глаз!»

Но вместо этого он обращался к ней официально и спокойно – и это убивало его.

Много раз эта любовь, так медленно созревавшая, на этой стадии вдруг ускоряла свой бег, и теперь, раз признавшись себе в ней, он словно понимал, что любил ее годами и всегда это знал. Неджиб чувствовал, будто он тонул в этой любви, как в безбрежном океане.

Дни шли, а его колебания сменялись мнимыми решениями и промедлением из-за нерешительности – с тех пор, как он уехал из Стамбула, прошло уже двадцать дней. В действительности, в этой борьбе с самим собой он с тревогой замечал, что его уверенность в себе, его воля слабеет, и он все больше приближается к опасному порогу.

Однажды он сказал себе: «Раз у нее нет и не может быть ни малейшего подозрения…», – и попытался убедить себя в этом. Ведь Суад никогда не узнает об этих его мыслях. Он предпочел бы смерть малейшему проблеску отвращения и ненависти в ее глазах. И невольно задавал следующий вопрос: «Ну и что тогда?»

Но ни уверенность, ни боль не могли полностью овладеть его душой, продолжая терзать Неджиба. Даже когда он забывал обо всем и просто поддавался своим чувствам, когда, казалось бы, должен был освободиться от всех тревог и наслаждаться приятными моментами, он ощущал тяжесть на сердце, словно какое-то беспокойство не оставляло его. Легкая, едва заметная, но упорная тоска медленно утверждалась в нем, превращаясь в навязчивую страсть.

Раньше Неджиб был счастлив просто оттого, что любил ее, но теперь осознавал, как одинок и беспомощен в этом счастье. Чем больше он представлял, как Суад могла бы разделить его чувства – словно это было чем-то далеким и невозможным, – тем чаще бормотал: «Ах, если бы это было возможно…»

Вся его жизнь, до каждого мгновения, принадлежала Суад, ограничивалась ею. Что бы он ни видел во сне, о чем бы ни думал – все было связано с ней. Даже если Неджибу снились другие, он просыпался с уверенностью, что видел ее. И когда в своих мечтах он видел ее рядом с Сюрейей, само обладание этими фантазиями становилось для него счастьем.

Но потом начиналась мука – возвращение из грез в реальность. И он любил даже эту муку, потому что она вела его к желанной встрече с ней.

Иногда, спустившись вниз, он обнаруживал, что ее еще нет. Тогда он становился рассеянным, не понимал, что ему говорят, сам говорил бессвязно, чувствуя себя совершенно потерянным. Но стоило Неджибу уловить ее приближение – еще до того, как раздавались шаги, – как он краснел, сердце его бешено билось, а при звуке ее голоса он готов был потерять сознание.

Когда он видел, как Суад говорит, чувствовал, как ее взгляд обращается к нему, его охватывал страх – страх потерять над собой контроль.

«Вот к чему приводит эта потеря самообладания!» – размышлял он, содрогаясь при мысли, как ужасно может все обернуться со временем.

«Это же настоящее предательство, низость…» – хотел было воскликнуть он. Но пока один из многочисленных «Неджибов» в нем произносил эти слова, другой насмешливо бросал: «Господин разыгрывает трагедию!», а третий, оставаясь равнодушным к обоим, действовал наперекор, думая лишь о себе, своем счастье и о своей Суад.

И он сам, игрушка в руках этих противоборствующих сущностей, жалкий и безвольный, то отдавался одним порывам, то другим, не видя никакого выхода. Его охватывал страх – порой, заглядывая в темные глубины своей души и видя, на какую подлость способен, Неджиб пугался самого себя.

Сюрейя же жил, не ведая никаких