рядом помощника, который знает сроки и заказы. У вас был такой человек. Мои люди это увидели.

— Вы предусмотрели это?

— Я лежу здесь. Что делает Отряд там — мне не ведомо.

Я ответил честно. Наполеон отошел в сторону и сразу же вернулся. Злость в нем закипала, хотя он держал ее в узде, выказывать ярость перед пленным ювелиром было ниже его достоинства.

Проведя пальцем по краю следа от веревки, он спросил:

— Вы осознаете, что натворили?

Хороший вопрос. Я бы сказал — концептуальный.

— Не до конца.

— Лжете.

— Ничуть. Мастер редко понимает цену своей работы в тот день, когда закончил свой заказ.

Наполеон посмотрел в упор. Я ему не нравился, это точно. Уверен, в том числе и из-за того, что не просил милости и бахвалился. Открытый бунт его больше удовлетворил бы. Храброго можно запугать, фанатика — сбить с толку, болтуна — купить. Перед ним стоял мастер и цедил слова.

— Ваши «Авроры» можно разобрать, ружья отобрать, людей выловить. Однако вы знали, куда этих людей направить.

Я вновь промолчал. Не говорить же что я знаю о том, что его дни сочтены еще на острове Святой Елены?

— Такое знание не спрячешь.

Он подошел ближе.

— Вы опасный, господин Саламандра. Слишком опасный.

И вновь отвечать было нечего, да и говорить становилось все труднее.

Наполеон взглянул на Даву.

— Оставлять его при армии нельзя.

— Понимаю, сир, — коротко отозвался маршал.

Чего? Что удумал-то?

Наполеон буднично отвернулся к столу лекаря, бросив, что в ставке мне не место. Разговор оборвался так внезапно, что смысл происходящего дошел не сразу: допрашивать Саламандру закончили, теперь решали, куда пристроить его тушку.

Врач суетливо освободил край стола, смахнув в сторону ножницы, скатанные бинты и склянку с какой-то мутью. Стоило Наполеону вскинуть взгляд, как доктор застыл с полотенцем в руках.

— Доктор, — спросил император, — этот человек осилит дорогу?

Лекарь отвесил поклон:

— Короткую — вполне, сир. При должном уходе. Ему требуются покой, чистые перевязки и повозка с мягким ходом.

— До Вильно дотянет?

— Вероятно.

— Дальше?

Врач замялся, а поймав хмурый взгляд Даву, заговорил осторожнее:

— Дальше риск возрастет. Рана совсем свежая. Тряска… Везти его можно только лежа и под присмотром.

Наполеон выслушал заключение. Мое состояние превратилось для него в стратегическую задачу: живой пленник годился для дознания, а мертвый становился бесполезным грузом.

— Он отправится во Францию, — отчеканил император.

С ума сошел? Я чуть вслух это не брякнул.

Многие прикинулись, будто услышали рядовой приказ, однако лица выдали всех. Офицер заскрипел пером, жандарм у двери вытянулся. Даву даже бровью не повел, похоже, пришел к тому же выводу и ждал только высочайшего распоряжения.

Значит, Франция… Далеко от русских полков и парней из Отряда. За пределами досягаемости любого лихого казака, способного перехватить конвой. Это он мне урок хочет преподать как перевозить пленного? Плохое у него тогда чувство юмора.

У обочины меня не пристрелят, на захудалого генерала не обменяют.

А Бонапарт-то, оказывается, злопамятен. Врач талдычит про опасность, а император широким жестом выписывает путевку в Париж. Подохнуть в тряской повозке на полпути — смерть на редкость глупая. Впрочем, умных смертей я за две жизни так и не встречал. Попал ты, Толя, по самые уши.

— Обмена не будет, — отрезал Наполеон.

Даву отозвался:

— Уверен, русские завалят нас просьбами, сир. Через парламентеров. Они быстро поймут, чего стоит этот ювелир.

— Тем более.

Подойдя к окну, император остановился у закрытой ставни, затем обернулся к офицеру с бумагами:

— Пишите. Русский мастер, известный как Саламандра, направляется во Францию. Цель: изучить устройство подвижных экипажей, необычного стрелкового оружия и способы связи между частями.

Даву посмотрел на писца, который схватил перо и начал составлять приказ, слушая задачи маршала.

— Обычный конвой не подойдет. — Задумчиво протянул Даву. — Нужны проверенные жандармы, офицер-инженер, переводчик и медик. Повозку нужно переоборудовать для раненого. На станциях соблюдать тайну передвижения, посторонних не подпускать. Если русские пронюхают путь, попробуют отбить его летучим отрядом.

Наполеон посмотрел на маршала с интересом:

— Полагаете, рискнут?

— После того, что они устроили у гати, сир, я предпочитаю считать их способными на что угодно.

Вот как заговорили. Даву принял новую реальность. До пленения императора русские хитрости можно было презирать, но не сейчас, ведь теперь с ними приходилось считаться.

— Составьте план охраны, — приказал Наполеон. — Людей отберите.

— Слушаюсь, сир.

Врач снова приблизился к моей койке и проверил повязку. Холодные осторожные пальцы касались меня теперь с удвоенной опаской. Еще бы: если больной загнется, вместе с ним скончается и высочайшее поручение. Такая ответственность заставляет быть внимательным.

У прохода все это время молча стоял Эжен де Богарне, как я потом узнал. Я заприметил его еще в самом начале: молодой, подчеркнуто спокойный в итальянском мундире, он держался особняком. Он заговорил после того, как Даву закончил с конвоем:

— Позволите, сир?

— Слушаю вас, Эжен.

— Франция велика, однако надежных мест, где можно укрыть такого пленника, меньше, чем кажется. В Париже пойдут слухи. Крепость породит еще больше разговоров. У оружейных мастерских его увидят все от подмастерьев до поставщиков, через неделю полгорода будет трепать, что русские ездят в железных каретах и стреляют бездымным и бесшумным оружием.

Даву недовольно посмотрел на Богарне, но перебивать в присутствии императора не решился.

— Что вы предлагаете? — спросил Наполеон.

Эжен медленно протянул:

— Мальмезон, сир.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Наполеон не смотрел ни на меня, ни на Даву. Он поправил манжет. При упоминании вотчины Жозефины все словно стали дышать через раз.

— Хотите поселить его у матери? — наконец спросил Наполеон.

— Под вашим личным надзором и охраной маршала Даву. Моя мать умеет закрывать двери перед незваными гостями. Русский мастер останется на виду и вместе с тем в тени. Для всех он будет лечиться и работать на нужды Империи. Инженеров пришлете своим указом. Париж узнает лишь то, что вы сочтете нужным сообщить.

А ведь парень чертовски хорош. Лучше места не придумаешь. Крепость сразу вызовет подозрения, в Париже мигом расплодятся сплетни, армейский лагерь и вовсе проходной двор. Мальмезон же — уютный дом. Эдакая золотая клетка.

Конечно, оставалась еще Жозефина. Мои заказы и тонкий последний намек аукнутся мне боком. Теперь мне предстояло въехать туда под французскими штыками.

— В Мальмезоне потребуется военный пост, — подал голос Даву. — Строгий список допущенных лиц. Досмотр любого инструмента.

— Значит, так и запишем, — спокойно ответил Эжен. — Мать все поймет, если приказ будет ясным.

Наполеон взглянул на пасынка:

— Она поймет по-своему и сделает так, как сочтет нужным.

— Именно поэтому я предлагаю Мальмезон, сир. Она умеет