Я тихо усмехнулся, переводя на нее взгляд и приподнимая бровь.

— Проголодалась? — спросил я, выпрямляясь.

— Я в порядке.

Конечно.

Я прошел мимо нее и направился на кухню.

— Оливия, ты ничего не ела с самого утра.

— Я же сказала, что...

— Клянусь, если ты еще хоть раз скажешь, что ты в порядке. Dios mío, Оливия, почему тебе вечно надо со мной спорить по любому поводу?

Я достал несколько ингредиентов из холодильника и разложил их на стойке, чтобы быстро приготовить ей что-нибудь. По дороге сюда я заскочил в магазин и попросил мальчишку за вознаграждение купить все необходимое.

Она притопала на кухню и оперлась локтями о кухонный остров.

— Дай мне нож, — тихо приказал я.

Она открыла ящик, достала его и молча протянула мне.

Прогресс.

Я нарезал хлеб, затем помидоры и салат. Достав сыр и индейку, я собрал два сэндвича, остановившись только чтобы спросить, не хочет ли она добавить что-нибудь.

Я залез в один из шкафчиков, достал тарелку, положил сэндвичи и протянул ей.

Она поморщила нос.

— Что не так?

— Хм, ты не мог бы срезать корочки? — Она замялась. — Пожалуйста?

Пожалуйста. Еще один прогресс.

Я покачал головой, а в груди зародился тихий смешок при воспоминании о том, как София всегда просила меня о том же самом.

Я исполнил ее просьбу, быстро выкинув мысли о Софии из головы, и вернул тарелку. На этот раз без корочек. Я направился к дивану, а она поплелась следом, усаживаясь на этот раз совсем близко.

Она поджала под себя одну ногу и взяла половинку; пока она ела, я снова надел очки, погружаясь обратно в просмотр записей.

Время от времени я поднимал на нее взгляд и заставал ее за разглядыванием меня. На этот раз ее взгляд не был враждебным — скорее оценивающим, словно она пыталась меня разгадать.

Я заметил, как близко друг к другу находились наши бедра, между ними едва ли оставался дюйм.

Я ждал, что она что-нибудь скажет, но ее, похоже, вполне устраивала тишина. Не знаю, сколько мы так просидели: она ела, а я продолжал анализировать экраны мониторов, пока шум дождя не превратился в ровный монотонный шум.

В какой-то момент вечера она поднялась с места, и я услышал, как она возится на кухне. Спустя пару минут она вернулась и пододвинула что-то в мою сторону. Оторвавшись от ноутбука, я с удивлением обнаружил, что она приготовила еще одну тарелку.

На этот раз для меня.

Необъяснимо, но мое сердце пропустило удар, и я поднял на нее глаза. Мы какое-то время смотрели друг на друга, пока я наконец не заставил себя отвести взгляд, пробормотав слова благодарности.

Наверное, это ничего не значило, но обо мне уже очень давно никто не заботился, и этот ее маленький жест затронул струны моей души. Я попытался вновь сосредоточиться на поисках хоть какой-то зацепки на записях Джексона, но снова и снова ловил себя на том, что бросаю на нее взгляды.

Было уже за полночь, когда сон начал одолевать меня. Я повернулся к Оливии и обнаружил, что она уже крепко спит. Я всматривался в ее черты при тусклом свете камина, и от вида примостившейся в углу дивана девушки у меня перехватило дыхание, а воздух со свистом вырвался из легких.

Я вздохнул, запуская пальцы в волосы.

Боже, до чего же она потрясающая.

Я аккуратно захлопнул крышку ноутбука и встал с дивана. Мне хотелось поднять ее и перенести в спальню, понимая, что спать на диване неудобно, но она выглядела такой умиротворенной — что было такой редкостью, — что мне не хотелось разрушать этот покой.

Мой взгляд задержался на ее фигуре, изучая лицо и замечая детали, которых я раньше не видел. Изгиб носа, густые ресницы, отбрасывающие тень на высокие скулы, едва заметная россыпь светло-коричневых веснушек на носу, изгиб ее чувственных губ.

Я пропал.

Я отвел взгляд, а челюсть свело от непрошеных образов, лезших в голову. Я знал, что не должен думать о ней в таком ключе, но ничего не мог с собой поделать.

Ее тихий сопение вырвало меня из раздумий, и я медленно поднялся, стараясь двигаться бесшумно, чтобы ее не разбудить.

Я взял из шкафа плед и набросил на ее плечи. Ее кудри были собраны в свободный пучок на макушке. Одна выбившаяся прядка упала на лицо, и я опустился на одно колено, наклоняясь, чтобы убрать ее и заправить за ухо.

В процессе мой большой палец случайно скользнул по ее скуле, она заворочалась и тихо, мирно выдохнула. Моя кожа буквально зудела от желания прикоснуться к ней снова, и, хотя мне не следовало этого делать, я еще раз провел пальцем по ее мягкой коже.

— Dios, eres asombrosa,23 — прошептал я.

Наконец я поднялся, бросив на нее последний взгляд, после чего подхватил свою сумку, стоявшую у входной двери, и понес ее в спальню.

Я сбросил одежду, оставив только боксеры, и натянул чистую белую футболку. В ванной я сменил испачканную повязку на плече, вернулся в комнату, погасил свет и забрался в кровать, укладывая голову на жесткую подушку.

Сцепив руки на затылке, я попытался заглушить тугую боль, поселившуюся в груди. Закрыв глаза, я силой заставил себя погрузиться в сон.

Я наконец провалился в сон, уносясь в воспоминания о ней.

Лишь посреди ночи чей-то крик вырвал меня из сна.

Оливия.

— Нет! — вскричала она, и в ее голосе отчетливо звучал ужас.

Я вскочил с кровати, выхватил «Глок» из-под подушки и бросился в гостиную с нацеленным и готовым к стрельбе оружием. Я огляделся по сторонам в поисках непрошеного гостя, но никого больше в комнате не было.

Какого черта?

Мои глаза остановились на теле Оливии — она билась в агонии, рука прижата к боку. Ее лицо было бледным, глаза плотно сжаты.

Мое сердце пропустило удар, когда ее следующие слова вырвались сдавленным звуком.

— ¡Mama! ¡No me abandones!24

20. София

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Я слышала крики издалека, и в горле странно жгло, но я не могла понять, откуда исходит этот пронзительный звук.

Неужели это я кричу?

Мама лежала на полу, и я попыталась позвать ее, судорожно приоткрыв рот. Снова и снова. Но из горла не вырвалось ни звука.

Ее голова безвольно свесилась набок, а безжизненные глаза уставились прямо на меня. Я попыталась дотянуться до нее, но рука не