Мэддокс знал, что он сильнее. Он был вдвое тяжелее этого русского. Один хороший удар, и все будет кончено.

Здоровый русский чуть сместился, перехватывая автомат поудобнее. Его внимание на секунду рассеялось. Мэддокс увидел этот момент и использовал его.

Он резко развернулся и ударил локтем назад. Целил в лицо. Попал в висок. Здоровяк охнул, автомат задрался стволом вверх.

Мэддокс рванулся к нему, схватил за ремень и выдернул нож из ножен на поясе. Тяжелый, явно самодельный, с широким лезвием. Он ударил рукоятью в висок. Громила рухнул на землю, автомат отлетел в сторону.

Все это заняло меньше трех секунд.

Мэддокс развернулся к прапорщику, тоже вооружившемуся тем единственным оружием, что у него было, — ножом. Мэддокса это не остановило. Он отчаянно бросился на него, сокращая дистанцию, чтобы не дать русскому сделать первый ход.

Он попытался достать русского первым же выпадом. Целился в шею, туда, где проходит артерия. Но прапорщик ушел. Просто ушел вбок, как вода уходит от камня.

Нож рассек воздух. Мэддокс не остановился. Он продолжал давить, пытаясь смять противника массой. Он бил и бил, но каждый раз лезвие встречало пустоту.

Русский двигался экономно, расчетливо, ни одного лишнего движения. Блокировал удары предплечьями, перенаправлял, уходил с линии атаки.

Мэддокс начал задыхаться. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью от пыли. Он не понимал, как этот мальчишка, который наверняка был легче его килограммов на сорок, может так драться. Он не понимал, и это бесило его еще больше.

Он сделал выпад. Широкий, сильный, призванный закончить бой одним ударом. Нож пошел по дуге, целясь в горло. И в этот момент русский ушел вниз и вбок, перехватил его руку и ударил сам.

Боль была острой и неожиданной. Лезвие рассекло Мэддоксу лицо. По той же щеке, где уже был шрам. Почти параллельно ему. Кровь хлынула, заливая глаз. Мэддокс отшатнулся. Прижал ладонь к лицу. Ладонь стала красной.

Они замерли друг против друга.

Мэддокс тяжело дышал, держась за щеку. Прапорщик стоял напротив, держа нож в опущенной руке. Кровь Мэддокса капала с лезвия. И тогда Мэддокс посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. На этот шрам через бровь, глаз и щеку. На этот холодный, тяжелый взгляд. На эту стойку.

И вспомнил.

Вспышка. Дорога. Ночь. Пыль и грязь пустыни. Человек в одежде Стоуна, который шел впереди, уводя его группу от основного боя. Драка в пыли, когда Мэддокс точно так же пытался задавить его массой. И удар ножом в лицо. Почти такой же. Почти в то же место.

Это был он. Тот самый русский. Тогда, у дороги. С трудом, но он запомнил его фамилию. Пусть ее было страшно сложно выговорить — Селихов.

Мэддокс почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Холодок пробежал по спине. Он смотрел на прапорщика и видел не мальчишку. Он видел человека, который дважды переиграл его. Дважды ранил. Дважды оставил в дураках.

И он понял, что боится. По-настоящему боится этого человека. Этого взгляда. Этого шрама.

Ноги сами сделали шаг назад. Мэддокс отступил. Заметил это и замер. Он не верил себе. Он — майор Мэддокс, морской котик, командир спецотряда — отступает перед каким-то прапорщиком. Перед каким-то мальчишкой. Это было невыносимо. Это было хуже плена. Хуже смерти.

Ярость накрыла его с головой. Слепая, животная ярость, которая не оставляет места ни для страха, ни для разума. Он взревел и бросился на русского. Забыв про нож, забыв про оружие, забыв про боль. Только убить. Разорвать. Уничтожить.

Прапорщик не отступил. Он ждал. И Мэддокс летел на него, не видя ничего, кроме этого холодного, спокойного взгляда, который, сквозь красную пелену крови и злобы, казался взглядом какого-то чудовища.

Но в действительности был взглядом человека, который знал, чем все закончится.

От автора:

Я очнулся в теле Петра Великого. Империя трещит по швам, но я проведу работу над ошибками. https://author.today/work/625062

Большие скидки на другие тома.

Глава 12

Американец бросился на меня, ревя, как раненый бык.

Его лицо, залитое кровью, перекосилось от ярости, глаза покраснели от крови и злобы, но он все равно пер вперед, выставив нож.

Он хотел убить меня.

И потому вложил в этот бросок всю свою массу. Всю свою злость. Всю свою отчаянную, животную жажду выжить.

Я стоял и ждал. Время будто бы замедлило свой бег.

Он приближался. Пыль вздымалась под его ногами. Кровь заливала лицо. Мне показалось, что я заметил, как бьется жилка у него на шее. Он был уже не человеком. Он был зверем. Но зверь предсказуем. Зверь действует инстинктами. А инстинкты можно обмануть.

В последний момент я сделал шаг вбок и чуть присел. Нож прошел над плечом. Мэддокс пролетел мимо, не успев затормозить, и его собственная инерция потащила его дальше. Я перехватил его руку. Использовал его вес. Его силу. И бросил через бедро.

Он рухнул на спину. Даже земля будто бы вздрогнула.

Воздух вылетел из его легких с глухим хрипом. Нож выпал из его пальцев и отлетел в сторону.

Я не дал ему опомниться.

Опустился сверху и ударил. Лезвие вошло в грудь, туда, где сердце. Я ударил еще раз. И еще. Без ярости. Просто как учили. Не нужно было думать или вспоминать. И бросок, и удар тело воспроизвело само, рефлекторно.

Он замер. Его тело обмякло. Но он еще дышал.

Я поднялся на колено. Вытер нож о его штанину и встал. Убрал оружие в ножны.

И посмотрел на него.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза его все еще были открыты. Грудь вздымалась — редко и судорожно. На лице застыло выражение удивления. Он будто бы не мог поверить в то, что только что произошло.

Американец еще долго цеплялся за жизнь, но тело уже не слушалось его. Пальцы скребли по пыли. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать. Получались только хрипы и стоны.

Я