это свой отдельный глухарь. И, соответственно, у каждого следователя, ведущего дело, должен быть свой виноватый. Так правоохранительному начальству при существующей доктрине гораздо спокойнее живëтся. Не перед здравым смыслом и интересами дела, а перед вышестоящими совпарторганами. Оно и политически гораздо благонравнее. Потому как в этом случае идеология руководящей и направляющей роли ЦК КПСС от вредоносной маньячной статистики не страдает.

А если отдельный виноватый по месту совершения злодейства длительное время не находится, его паскуду, недолго и назначить. Благо, что подходящего кандидата на роль изувера подобрать несложно. Особливо, если учесть, что адвоката ему с момента задержания не полагается. И, тем более, что учеты психов, и лиц, ранее совершивших подобные преступления, в областных ИЦ имеются в изобилии. А признание, которое, что бы там не говорили, по-прежнему и есть царица доказательств, выбить у ранее отбывавшего за износ, недолго. Не удивлюсь, если кто-то и где-то уже чистосердечно сознался в деяниях нашего Витюши. И даже не исключаю того, что кого-то уже успели шлёпнуть. Разумеется, по законному приговору народного суда. Пока настоящий гад спокойно крутит баранку между городами и выбирает себе новых жертв.

Всё это в своей прошлой жизни я знал слишком хорошо. Знал уже и про добропорядочного семьянина Чикатило, идя по следу которого успеют пустить в расход невиновного. И про важняка из республиканской прокуратуры Белорусской ССР, из-за тупизны и карьерных амбиций которого поломают множество чужих судеб. Пока доберутся до настоящего зверя. Эта полуграмотная мразь, непонятно как пробравшаяся в следствие главной прокуратуры Белоруссии, так и осталась безнаказанной. Прежде всего, благодаря тому, что мразь эта партизанствовала во время войны.

Не только из гуманизма я всё это вспомнил. Но и из-за профессиональной злости. Потому что когда настоящий упырь годами ходит по земле, а государственная машина в это время торопливо суёт в свои жернова по отдельным эпизодам кого попало, это уже не ошибка. Это государственная преступная тупость. И торжество отчётной политики родного социализма. Нет, не должна правоохранительная система в своей деятельности руководствоваться какой-либо идеологией. Даже, если это самая передовая и прогрессивная марксистско-ленинская идеология. Законом, криминалистической наукой и здравым смыслом может, а идеологией нет!

И чем дольше я думал в этом направлении, тем меньше мне нравились наши добытые три эпизода. Не потому, что их было недостаточно для расстрела. Для расстрела Вите и одного хватило бы за его бесцветные глаза. Не нравилось потому, что для таких уверенных, будто на конвейер поставленных мерзостей, этих трёх эпизодов могло оказаться слишком мало. Для закрытия местного счёта и для благодарности от министра, их вполне достаточно. Но не для твёрдой уверенности профессионала. Который, к тому же, знает о «неведомых» ныне маньяках чуть больше временных аборигенов.

– Корнеев! – негромко позвал меня Колычев, не отрываясь от листов.

Я сразу же вернулся сознанием в тюремную камеру.

– Да, Владимир Васильевич?

– Он по августу поплыл. Послушай, что нам Виктор Фёдорович решил рассказать по несовершеннолетнему Лазареву. По тому, которого в роще за больницей обнаружили.

Я неодобрительно посмотрел на Шабашова. Задал ему пару вопросов. Тот и впрямь решил вдруг забыть, чем потом добирался домой. Не лбом пошёл в отказ, а бочком. Как и полагается человеку, который уже слишком много отдал и теперь хочет хотя бы на мелочах что-то отыграть себе в актив.

– А вчера ты это очень хорошо помнил, – внимательно посмотрел я в глаза хищнику. – Витя, в чем дело?!

Шабашов дёрнулся, покосился на меня и, скрипнув зубами, «вспомнил» снова. Неохотно, но вполне определённо. Колычев головы в мою сторону не повернул, но по дёрнувшимся уголкам его рта было видно, что он доволен.

Дальше дело пошло быстрее. Колычев аккуратно и без ненужной спешки заболтал его на второстепенных частностях и изящно привязал к обеим датам. А затем, пусть и частично, к одежде, к месту, к времени. Не дал отклониться ни на шаг в сторону. И уже к обеду всё было как надо. Вчерашнее, по большому счету, неофициальное признание было добротно закреплено. Наши старые местные эпизоды получили свой процессуально хребет. Шабашов окончательно стал главным и полноценным обвиняемым. Теперь он официально был тем, кем и являлся – серийным маньяком и убийцей. Хотя таковых в СССР не бывает и быть не может.

Когда его увели, Колычев снял очки и устало потёр глаза.

– Всё, – сказал он. – Теперь никуда не денется! Осталось только на места свозить и экспертиз дождаться!

– Если только в побег не уйдёт… – пожав плечами, добавил я в его пастораль малую толику дёгтя.

– Не накаркай! – бросив на меня недобрый взгляд, трижды сплюнул через плечо прокурорский советник, – Как он отсюда уйдёт?! Это тебе не спецприёмник!

– Отсюда не уйдёт, а с «уличной» сдриснуть может запросто! – упрямо ответил я на вспышку следака. – Мы его при задержании впятером вязали! Шустрый он. Даром, что не шибко крупный… Владимир Васильевич, я очень вам рекомендую кроме оперов кого-то из конвойной роты задействовать! Для внешнего периметра.

– Вечно ты, Корнеев, на ровном месте драматизируешь! – недовольно поморщился прокурорский.

Потом еще раз посмотрел на меня.

– Мать его когда забираешь?

– Завтра или послезавтра. Как выпишут, так и заберу. Предварительно позвонить обещали. Я на больничке и ваш телефон на всякий случай тоже оставил.

– Хорошо. И смотри, Сергей. Эту линию держи в тишине. Мне не надо, чтобы потом кто-нибудь начал болтать, будто мы тут мать фигуранта выкрали и куда-то прячем.

– Не начнёт никто! – убеждённо покачал я головой, – Сама она не станет, а больше некому.

– Вижу, опять из тебя твоя мальчишеская самоуверенность попёрла? – недовольно поморщился советник юстиции. – Или, может, ты уже всю её родню установил? И всех её знакомых?

– Нет. Пока еще не установил! – покачал я головой, нимало не чувствуя за собой сколь-нибудь вины, – Когда бы я успел?! Да и устал я за эти дни, если честно!

Колычев усмехнулся. Но усмешка его мне показалась довольной.

– Вот усталый ты мне даже больше нравишься. Бодрый ты слишком разговорчивый и наглый!

– А вы нет? Не разговорчивый, когда бодрый? – быстро поправился я, сместив акцент с «наглый» на «разговорчивый».

– Я по должности обязан! – товарищ Колычев предпочел сделать вид, что не заметил моей дерзости.

Когда мы уже ехали назад, мысли в моей голове сложились окончательно. В ёлочку. Если сейчас остановиться на наших трёх эпизодах, это будет не полная победа. Хорошо выполненная работа, это да! И какое-никакое успокоение. А подобное успокоение в таких делах обычно означает только одно – где-то по соседним городам и весям ещё смердит и отравляет людям жизнь неучтённая Витина подлость.