проводником между нашим и потусторонним миром. Через неё я видела то, что скрыто от живых, слышала голоса там, где другие слышали только тишину.

Она всегда была рядом. Незримая для чужих глаз — её видели только те, в ком текла сила, такие как Ярина, Ульяна, Злата. Остальные проходили мимо, не замечая. Я привыкла к её шагам без звука, к её присутствию в углу комнаты, к тому, как она молча наблюдала за мной, когда я варила зелья или шептала заговоры над больными. Она впитывала каждое моё движение, каждое слово. Запоминала.

— Зачем тебе это? — спросила я однажды, заметив, как она повторяет про себя заученный рецепт.

Дара подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не сразу поняла.

— Пригодится, — ответила она просто. — Когда тебя не станет.

Я тогда отвернулась, чтобы она не увидела моих слёз. Она была права. Я не вечна. А она останется. И чем больше она знает, тем дольше сможет помогать людям. Тем больше сможет быть полезной. Живой, насколько это возможно для такого духа, как она.

С тех пор я учила её всему, что знала сама. Она ходила со мной к больным, к тем, кто просил помощи. И теперь, когда меня звали в дом, я уже знала, что там случилось. Дара видела раньше меня — чувствовала недуги, порчу, чужие тени ещё на подходе. Её дух скользил вперёд, проникал сквозь стены, осматривал углы, прислушивался к тишине. И когда я ступала на порог, мне оставалось только подтвердить то, что она уже рассказала.

Однажды нас позвали к мельнику с окраины. Его младшая дочь уже третью ночь не спала, металась, кричала, что кто-то ей дышать не даёт. Я вошла в избу, а Дара уже скользнула в горницу. И когда я ступила на порог, она прошептала мне в самую мысль: «В углу за печью лежит старый гребень. Его хозяйка — свекровь, что умерла недавно. Она не ушла, потому что её не простили».

Я повторила эти слова женщине, что встретила нас у входа. Та побледнела, заплакала, достала гребень. Мы сожгли его в печи, а я прошептала слова прощения. Ребёнок уснул той же ночью. С тех пор молва о нас пошла ещё громче.

— У вас в подполе сырость завелась, не от воды, от зависти соседке — у той детей уже трое, а у вас всё не выходит, — говорила я другой хозяйке, и та бледнела, прижимая руку к груди, потому что я не могла этого знать.

Дара стояла за моим плечом, невидимая, и улыбалась. Ей нравилось быть моими глазами и ушами раньше, чем я успевала спросить. Мы работали в лад, как ведьма и дух-помощница. Люди приходили к нам всё чаще — слухи бежали быстрее ветра. «У Анны помощница незримая, — шептали они. — Они вдвоём такое могут, что другим и не снилось». Я не спорила. Это была правда.

Иногда приходили те, кто сам из наших — те, кто видел. Тогда Дара не пряталась. Садилась на лавку, болтала босыми ногами и отвечала на вопросы. Но при чужих она звала меня не мамой — Анной. Так мы договорились. Так было спокойнее.

— Анна, а твой вчерашний отвар помог? Мне показалось, Ульяна повеселела, — говорила Дара, и никто из новопришедших ведьм не удивлялся, потому что привыкли, что дух-помощница называет меня по имени.

А по ночам, когда мы оставались одни, она всё так же шептала «мам» и садилась рядом, положив голову мне на плечо — не касаясь, но я чувствовала.

Сегодня утром пришла весточка. Старуха из соседней деревни принесла записку, перевязанную красной ниткой. Я развернула, узнала почерк — Яринин.

— Когда это передали? — спросила я.

Старуха только покачала головой.

— Две недели назад Ярина-то померла. Перед смертью велела передать. Сказала, ты поймёшь.

Две недели. Я не знала. Не чувствовала. А должна была — ведь мы были сёстрами по духу, по огню. Но она ушла тихо, как и жила — не тревожа чужих снов.

Я развернула бумагу. Дара заглянула через плечо — ей не нужно было читать, она и так знала, что там. Но читала вместе со мной, потому что это была Ярина. Потому что это было важно.

«Анна, не плачь. Я видела то, что будет после. Вы с Дарой встретитесь вновь. Не как мать и дочь — как сёстры. Как мы когда-то сошлись с тобой. Её душа узнает твою по имени и по отметинам на коже, что не стираются даже через смерть. Не бойся уходить. Она придёт к тебе. И вы будете вместе. Ярининого слова не переспорить».

Я перечитала три раза. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала. Дара молчала. Потом её рука — невесомая, прозрачная — легла поверх моей. Не касаясь, но я почувствовала тепло, как всегда, когда она была рядом.

— Мам, — сказала она тихо. — Я запомню. Всё. И тебя, и Ярину. И когда придёт время — узнаю.

Я кивнула. Внутри теплилась странная, горькая надежда. Ярина всегда видела дальше других. Если она сказала — значит, так и будет. Где-то там, за гранью посюстороннего мира, мы снова встретимся.

Я спрятала записку в тетрадь, что Ярина мне отдала. Дара села у нашего кострища, обхватив колени, и смотрела, как я развожу огонь.

— Как думаешь, — спросила она, — какими мы станем, когда встретимся снова?

— Думаю, — ответила я, — сёстрами. Не по крови, а по духу. Как она хотела.

— Это хорошо, — тихо сказала Дара. — Быть сёстрами легче, чем матерью и дочерью. Не так больно расставаться.

Я не нашлась, что ответить. Может, она была права. Может, в следующей жизни мы будем просто двумя женщинами, которые узнают друг друга без слов, без той тяжести, что даёт материнство.

Вокруг шумел лес. Костер тихо потрескивал, выбрасывая искры в темноту. А я сидела на старом бревне и думала о том, что когда-нибудь, в новой жизни, я снова увижу её — свою дочь, свою спутницу, свою Дару. И мы будем вместе. Как сейчас.

Глава 21. Дым на Вольной

Саша

Утро перед колядками встречает меня снегом. Крупные хлопья падают за окном так густо, что улица превращается в белую перину, а соседние дома теряют чёткие очертания, становятся призрачными, почти невесомыми.

Я просыпаюсь сама, без будильника. Внутри — ровное, спокойное тепло, словно кто-то заботливо укутал меня одеялом ещё до того, как я открыла глаза. Тело лёгкое, голова ясная. Я отдохнула по-настоящему, впервые за последние дни.

Дара