Я ни слова не говорю о своих чувствах, помогая ему собраться, а затем мы прощаемся с его родителями. Я улыбаюсь и веду себя как обычно и не отстраняюсь от Джимми, когда он кладет руку мне на спину, когда мы выходим из дома.

Несколько минут мы идем молча.

Он устал — я знаю, что устал. Он весь день занимался тяжелым физическим трудом. Я не собираюсь набрасываться на него прямо сейчас только потому, что весь день сдерживала раздражение.

— Ты злишься? — наконец спрашивает Джимми, бросая на меня долгий косой взгляд.

— Я не злюсь.

— Ты ведешь себя так, будто злишься.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю.

— Я ни в коем случае не веду себя так, будто злюсь.

— Ну, ты притворяешься, что не злишься. Ты всегда такая милая, щедрая и вежливая. Но обычно ты говоришь и делаешь это искренне, а сейчас это не так. Думаешь, я не замечаю разницы?

Я надеялась, что он не заметит. Я с трудом сглатываю и заставляю себя улыбнуться ему, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться на нем.

— Черт, женщина, ты могла бы просто высказать мне все как есть. Это самая жуткая улыбка, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Возможно, он говорит искренне, но в его словах есть и дразнящая нотка. Он пытается поднять мне настроение. Он пытается рассмешить меня.

И это только еще больше злит меня.

— Для меня это не шутка, — выдавливаю я из себя, глядя перед собой, пока мы идем, потому что его вид раздражает меня еще больше.

— Ладно. Я понимаю.

— Нет, я действительно не думаю, что ты понимаешь.

Джимми резко останавливается и берет меня за плечи, чтобы развернуть лицом к себе. Когда я смотрю на его грязную, пропотевшую футболку, он приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Так скажи мне. Если я чего-то не понимаю, тогда скажи мне!

Мои щеки пылают. Я дрожу от сдерживаемых чувств. Я поражена, что мне удается сохранять свой голос таким же холодным и отрывистым, когда я отвечаю:

— Мне не нравится, как ты со мной обращаешься.

— Я просто пытаюсь заставить тебя поговорить со мной!

— Я не имею в виду прямо сейчас. Я имею в виду сегодня. Мне это не нравится. Это расстраивает меня.

Его лицо искажается. Удивление и нежелание одновременно.

— Ты серьезно? Ты все еще злишься, что я не оставил тебя одну на весь день без защиты?

Я вырываюсь из его руки, которой он все еще держит меня за плечо.

— Да. Я все еще злюсь. Ты думал, это такая мелочь?

— А чего, черт возьми, ты ожидала после того, что произошло вчера?

— Я ожидаю, что ты будешь благоразумным! Позволишь мне жить своей жизнью. Выполнять свою работу. Ты научил меня обращаться с оружием, поэтому я ожидаю, что ты не будешь обращаться со мной как с ребенком, который не способен сам о себе позаботиться.

Джимми смотрит на меня, разинув рот, явно ошеломленный и возмущенный моим страстным заявлением.

— Ты же не серьезно.

— Да, я серьезно! Не могу поверить, что ты на самом деле удивлен. Я понимаю, что этот мир опасен, но все остальные как-то справляются. Так почему же меня нужно таскать за собой, как беспомощного младенца? Почему со мной нельзя обращаться, как со всеми остальными?

— Потому что ты не такая, как все, — выдавливает из себя Джимми. — Как, черт возьми, ты можешь думать, что я когда-нибудь буду относиться к тебе как ко всем остальным?

Я прижимаю руки к груди, крепко сжимая, отчаянно пытаясь сдержать рыдания. Если я хочу, чтобы ко мне относились как к способному взрослому, то последнее, что мне нужно — это разрыдаться.

— Я знаю, что раньше была по большей части бесполезна, но с тех пор я многому научилась. Я действительно много работала. Я уже не думаю, что я такая бесполезная…

— Конечно, ты не бесполезная! — теперь его голос звучит злее. Возмущенно. Не настолько ошеломленно. — Не говори так о себе.

— Но ты обращаешься со мной…

— Я забочусь о тебе. Я защищаю тебя. Я говорил тебе снова и снова, что это моя работа, и ты должна позволить мне ее выполнять.

— Я понимаю это и ценю. Но ты перегибаешь палку. Ты не сможешь присматривать за мной каждую секунду каждого дня! Это никогда не сработает. У нас обоих есть работа, которую мы должны делать, так что если мы хотим, чтобы у нас была совместная жизнь, тебе придется иногда доверять мне.

— Я действительно доверяю тебе, — Джимми, кажется, снова замыкается в себе. Подавляет яростные чувства, которые выражал раньше. Бормоча, он продолжает: — Но я не позволю тебе снова пострадать.

— Я тоже не хочу пострадать, но ты не можешь контролировать все. Нам нужно что-то придумать. Я не считаю себя глупым человеком. Я никогда не бросалась очертя голову навстречу опасности. Но иногда меня нужно оставлять одну, если только ты не готов нанять телохранителя или что-то в этом роде.

Мои последние слова звучат сухо и язвительно, но я вижу, как меняется выражение его лица, словно он действительно обдумывает варианты.

— Уф! — вырывается у меня, и я совершенно не в себе. Это все равно что пытаться урезонить каменную скалу. — Ты ведешь себя нелепо! Нельзя так остро реагировать.

Он прищуривает глаза, тяжело дыша. Он определенно зол, каким я его почти никогда не видела.

— Прости, — добавляю я, смягчая тон. — Я знаю, вчерашний день был тяжелым для нас обоих. Но мы живем в этом мире, и нет способа гарантировать, что кто-то будет в полной безопасности. Так что, может быть, завтра ты снова пойдешь помогать своим родителям, как и планировал, а я останусь и займусь стиркой. Я всегда буду держать оружие при себе.

Это то, что я очень мягко предложила сегодня утром и что было немедленно отвергнуто.

Сейчас это повторилось.

— Нет, — выдавливает из себя Джимми.

— Ты не можешь вот так просто сказать «нет»!

— Да, могу. Я говорю «нет». Дискуссия окончена.

Такое чувство, будто весь мир вокруг меня сотрясается. Вот насколько я возмущена и потрясена.

— Дискуссия не может быть закончена, пока…

— Она закончена! — выкрикивает Джимми. — Решение принято.

Он говорит негромко, но резко. Авторитетно. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил.

Его тон сразу заставляет меня замолчать, оставляя меня все еще дрожащей, но обиженной, а не возмущенной.

Я не могу поверить, что он так со мной разговаривает.

Я не могу