наблюдать.

Георгий вошёл тихо. Без букета. Без пакетов. Без цирка. Просто в тёмном свитере и пальто, которое снял в прихожей сам, не дожидаясь приглашения.

Я держала Марьяну на руках. Она уже была большая — тёплая, пухлая, с серьёзными глазами, которые рассматривали мир так, будто имели право на все его ответы.

— Привет, — сказал Георгий.

Я кивнула.

— Здравствуй.

Он сделал шаг ближе, потом остановился.

— Можно?

Я молчала секунду дольше, чем нужно.

Потом очень осторожно передала ему дочь.

Он взял её так, как берут что-то хрупкое и святое одновременно. И в этот момент у меня в груди словно что-то разорвали тупым ножом.

Не ревность.

Не любовь.

Что-то звериное, материнское. Будто моё тело кричало: это моё, неси назад.

Я вцепилась пальцами в спинку стула, чтобы не забрать Марьяну сразу.

Георгий смотрел на неё молча. Долго. И лицо у него стало таким, каким я его не видела никогда. Без защиты. Без расчёта. Без самодовольства. Почти испуганным.

Марьяна, как назло, не заплакала. Серьёзно уставилась на него, потом смешно сморщила нос и вдруг… потянулась к его подбородку.

Оксана сдавленно выдохнула что-то сквозь зубы.

Варя отвернулась.

А я стояла и чувствовала, как внутри одновременно ломается и срастается что-то очень важное.

— Она… — голос у Георгия дрогнул. — Она тёплая.

Я едва не рассмеялась от абсурда.

— Удивительно. Дети вообще такие.

Он поднял на меня глаза.

В них стояли слёзы.

И вот это меня добило.

Потому что я слишком хорошо знала цену его поздним человеческим порывам. Но ребёнок у него на руках был живым, настоящим, и здесь уже нельзя было всё свести к актёрству.

— Я столько пропустил, — сказал он тихо.

— Да.

— Она на меня похожа?

Я посмотрела на Марьяну.

— Иногда подбородком. И это раздражает.

Он слабо улыбнулся.

— А остальное?

— Остальное — слава Богу — моё.

Оксана кашлянула, скрывая злорадство. Варя тоже хмыкнула, не отрываясь от тетради.

Георгий не обиделся.

Посидел с дочерью минут пятнадцать. Тише воды. Спокойно. Марьяна даже позволила ему покачать себя и не возражала, когда он пальцем коснулся её крошечной ладони.

А потом вдруг расплакалась.

Резко. Громко. По-настоящему.

Я забрала её мгновенно.

Он отдал сразу. Без борьбы. И это почему-то заставило меня немного выдохнуть.

— Всё, — сказала я. — На сегодня хватит.

Он кивнул.

Встал.

Надел пальто.

И уже у двери повернулся:

— Спасибо.

— Не мне. Ей однажды скажешь.

Он замолчал. Потом произнёс:

— Ты стала очень сильной.

Я посмотрела на него без улыбки.

— Нет. Просто у меня больше нет роскоши быть слабой там, где ты всё ещё можешь причинить боль.

Он принял и это.

Когда дверь закрылась, я рухнула на диван с Марьяной на руках. Сердце колотилось так, будто я бежала марафон.

— Мам, — тихо сказала Варя, садясь рядом. — Ты молодец.

Я уткнулась в макушку младшей дочери.

— Я чуть не умерла внутри.

Оксана подошла к окну и коротко выругалась.

— Ну ничего. Не умерла же.

И в этот момент Марьяна заулыбалась мне беззубым ртом, будто подтверждая: нет, не умерла.

Глава 45

Свадьбу я не хотела.

Точнее, не хотела того, что обычно в это слово вкладывали люди: ресторан, белое платье, конкурсы, напомаженные родственницы, обсуждение того, как невеста «всё-таки снова нашла счастье». После первого брака мне казалось, что громкие обещания перед толпой — это почти плохая примета.

Глазков сказал:

— И не надо.

И именно поэтому я снова влюбилась в него чуть сильнее.

Мы решили расписаться тихо. Только свои. Варя, Марьяна, Оксана, Людмила Дымова и Красов — потому что без него эта история могла закончиться куда грязнее и беднее для меня.

За день до росписи меня накрыло паникой.

Настоящей. Не «ой, я переживаю». А такой, от которой холодеют ладони и хочется бежать.

Я сидела в спальне на полу среди разбросанных вещей, пока Марьяна спала в кроватке, и думала только об одном: а если всё повторится? Если я снова подпишу себя под словом «навсегда», а потом однажды проснусь рядом с чужим человеком и буду не знать, в какой момент умерла любовь? Если не умею выбирать? Если всё, что со мной происходит сейчас, — просто передышка перед следующим ударом?

Он пришёл вечером, увидел моё лицо и сразу всё понял.

— Что случилось?

Я засмеялась. Нервно. Почти зло.

— Я не могу.

— Чего именно?

— Замуж. Снова. Я не могу снова пообещать. Я… меня трясёт от одной мысли.

Он сел рядом на пол. Не напротив — рядом.

— Хорошо, — сказал спокойно.

Я уставилась на него.

— Что — хорошо?

— Не можешь — не идём.

У меня сбилось дыхание.

— Так просто?

— Да.

— И всё?

— Юлиана, я зову тебя в жизнь, а не в капкан. Если тебе нужно больше времени — значит, нужно.

Слёзы подступили мгновенно.

— Но я люблю тебя.

— Я знаю.

— И хочу быть с тобой.

— И это знаю.

— Тогда почему ты так спокоен?

Он посмотрел мне в лицо.

— Потому что мне не нужна твоя подпись, вырванная страхом не потерять меня. Мне нужна ты. Добровольно. Спокойно. С открытыми глазами.

Я заплакала.

Опять.

Сколько же ещё слёз было в этой новой любви, Господи.

— Ты делаешь всё слишком правильным, — прошептала я. — Это подозрительно.

Он усмехнулся и вытер мне щёку большим пальцем.

— Это называется уважение.

И вот тогда я поняла, что именно ломало меня сильнее всего.

Не страх повторения.

А то, что рядом со мной был мужчина, который не делал из моего страха оружие против меня.

Я глубоко вдохнула. Выдохнула. Ещё раз.

Потом сказала:

— Нет. Я хочу. Просто… я хочу войти в это не как испуганная женщина, а как та, что сама выбирает.

— Тогда выбирай.

Я посмотрела ему в глаза.

— Я выбираю тебя.

Он улыбнулся. Очень тихо. Почти устало. Но так, что у меня сжалось сердце.

— Идём спать, — сказал он. — Невестам вредно сидеть на полу.

На следующий день в ЗАГСе я была в светлом брючном костюме, без фаты, без глянца, с Марьяной на руках у Оксаны и Варей, которая плакала больше всех и уверяла, что у неё просто тушь плохая.

Глазков стоял у окна, в тёмном костюме, и смотрел на меня так, будто ничего красивее не видел.

И в этот момент я вдруг поняла:

страх никуда не делся.

Но он больше не управлял мной.

Когда нас спросили, согласны ли мы, я не услышала в своей голове ни эха прошлого, ни скрипа сломанных обещаний.

Только одно.

Да.

Спокойное.

Глубокое.

Своё.

Глава