Значит, отныне ее с Неджибом жизнь совершенно переменится, и, быть может, он даже перестанет бывать у них. Эта мысль терзала ее. Потом она удивилась, что придает этому такое значение. А между тем Неджиб должен был приехать уже через день, и они с Сюрейей уже условились не отпускать его. Стало быть, теперь Суад надо было придумать способ мужа отказаться от этого намерения.

Да и все то время с тех пор, как появились эти тайны от мужа, эти расчеты, эта борьба за устройство их существования, она пребывала в изнеможении. Прежняя, обычная жизнь, к которой она привыкла, превратилась теперь в какую-то фальшивую, поддельную, где надо было сохранять тот же внешний облик, а внутри – вечно бороться, и отныне к этому примешивались причины еще горестнее прежних.

Между тем Суад не могла скрыть от себя, что не остается равнодушной к разрушению их с Неджибом жизни. Неджиб веселил их с Сюрейей, объединял. Особенно приятны были музыкальные вечера – мелодии, что он для нее разыскивал, все эти мгновения, ласкавшие ее надежды посреди нынешней невыносимой жизни, – все это теперь должно было исчезнуть. А это было необходимо: если хоть слово дойдет до Сюрейи, если он поверит слухам, – ей придется навсегда со всем этим проститься.

– Бедный Неджиб! – шептала она. Как же бы он огорчился, узнав, что о них говорят такие мерзости, тогда как он сам ни о чем не подозревал! То, что от этого удара пострадали лишь они двое, пробуждало в ней странную жалость и привязанность к нему – словно они стали сообщниками в общем горе.

Она тщетно ломала голову, как бы не удерживать Неджиба надолго у них в гостях – не столько от отсутствия решимости, сколько от недостатка душевных сил принять это решение. Даже когда настал день его возможного приезда, она все еще не знала, что делать. С трепетом всматривалась она в каждый пароход, думая: «Вот сейчас он прибудет, именно на этом пароходе». И все же, когда вечером Неджиб так и не появился, Суад почувствовала облегчение. Еще и потому, что Сюрейя уехал в Стамбул и ее мучила мысль: «А вдруг Неджиб приедет в его отсутствие?»

Молодая женщина злилась на себя за эти опасения, твердила, что ее чистота и невинность не дают никаких оснований для страха – но боялась по-прежнему.

Сюрейя вернулся последним пароходом и выглядел совершенно изможденным. Суад встревоженно взглянула на него.

– Ах, Суад, несчастье! – после долгого молчания вырвалось у него.

– Что случилось, ради Аллаха? – Она вся похолодела.

Он замялся:

– Неджиб…

Сердце Суад бешено забилось, глаза расширились от ужаса.

– Что с ним? Несчастный случай?

Нет, хуже… Три дня Неджиб на виноградниках боролся со смертью – у него тиф.

Сюрейя, вытирая пот, с глубокой скорбью рассказывал:

– Ах, Суад, если бы ты только видела…

Оказывается, Сюрейя провел у его постели четыре часа – Неджиб не узнавал его, лежал как мертвый. Уже два дня он в беспамятстве, не узнает никого, у него сильнейший жар.

Пока он говорил, Суад слушала, прислонившись к стене, вся охваченная нервной дрожью – так бывает при страшных ударах судьбы.

Сначала Неджиб почувствовал легкое недомогание, но не придал этому значения. Позавчера, встав из-за стола, на лестнице рухнул ничком. Его подняли, он был без сознания. Врача не было, лишь через день смогли найти доктора. Осмотрели, оказалось, тиф…

Сюрейя, рассказывая, то и дело восклицал:

– Ах, если бы ты видела его, Суад, если бы видела… Каким он стал всего за три дня! – И наконец добавил: – Все только и ждут… Каждую минуту ждут его смерти… О Аллах, зачем я вообще туда поехал?

Суад, раздавленная, безмолвствовала, не в силах пошевелиться. Рядом с искренним горем мужа ее сердце разрывалось между состраданием к Неджибу и растерянностью – что же теперь делать? Сюрейя бормотал что-то о болезни, о бренности жизни, вновь и вновь возвращаясь к тому, как изменился больной за эти дни.

– Лучше бы мне было не видеть этого… – все твердил он.

Врачи определили критический срок: если переживет – значит, выкарабкается.

– Но как он выдержит три недели в таком состоянии? Ах, пропал наш Неджиб, пропал! – причитал Сюрейя.

Пока он говорил, Суад, словно размышляя о чем-то далеком и неясном, с горечью осознавала, насколько жалки и низки были те мысли, что занимали ее последние три дня, когда вокруг – смерть и страдания. Всю ночь супруги провели в горе и тревоге. Их и без того давно уже лишенные прежней легкости разговоры в этот вечер были особенно тягостны и печальны. Мысль, что в любой момент может прийти роковое известие, наполняла их души скорбью и мучительным беспокойством.

Хотя Сюрейя решил больше туда не ездить, Суад, движимая чисто женским порывом дружбы, горела желанием немедленно броситься в усадьбу, на виноградники – быть может, чем-то помочь. Но перед решимостью мужа она не осмеливалась высказать свое желание. Чувствуя, что не сможет здесь жить от тревоги и горя, что каждое мгновение ожидания роковой вести будет для нее пыткой, она хотела во что бы то ни стало быть у постели больного, разделить с ним последние часы, если уж суждено случиться худшему.

Мысль о Неджибе, брошенном умирать среди суеты Хаджер и забот ханым-эфенди, терзала Суад. Она видела в этом свой долг – и злилась на себя, что не может выказать всю силу охватившего ее порыва, всю жгучую боль своего сердца.

Ах, неужели даже сейчас она думает о той жалкой клевете, о той грязной лжи?..

Это была мучительная и тягостная неделя, полная борьбы и тревог, лихорадочных сомнений и терзаний. Сюрейя, вопреки своему обыкновению – как не раз замечала Суад – пренебрегать даже тем, что его живо интересовало, теперь с каким-то странным равнодушием твердил:

– Если бы что-то случилось – нам бы сообщили…

И не соглашался ехать. А ей хотелось крикнуть:

– Но ведь это ты сам рассказывал, сам плакал! Не ты ли два дня назад твердил, что не выдержишь? Почему же теперь ты так спокоен?

Она готова была произнести эти слова вслух – и с ужасом замечала, как его холодный, вопрошающий взгляд, тусклый от какого-то смутного подозрения, останавливается на ней. Она боялась, что ее волнение слишком заметно. Если Сюрейя увидит, что она не в силах сохранять хладнокровие, что так сильно интересуется состоянием Неджиба, не зародится ли в нем та самая мысль, которой она так пугалась? Но не находя причин для этой тревоги, Суад спрашивала себя:

– Неужели