из рукава; младшие чины, напротив, расслабились. Для них Федор Иваныч стал скучающим барином, который от боли и безделья ищет забавы.

А графу только того и требовалось.

Под лазарет французы отдали просторный дом при складе. За окном кипела тыловая суета: возчики волокли кули с овсом, фурштатские с матерком латали подводу. Меня бросили у стены, подальше от стола. Толстой выторговал место у окна — желал, видите ли, лично наблюдать, какая сволочь устраивает сквозняк. Осмотрев нас обоих, лекарь велел спать и строго объявил, что вечерние посиделки отменяются.

Толстой приподнялся на локте:

— Карты, доктор, разговорам не помеха.

— Меня ваши карты не волнуют!

— Зато меня волнуют. А картишки чудесно отвлекают от мрачных мыслей.

— Полчаса, — сдался француз. — И в полной тишине.

— В гробовой тишине играют только покойники. Но я постараюсь не тревожить ваш слух.

Лекарь вопросительно глянул на Латура. Тот пожевал губами и кивнул: одна короткая партия, при свидетелях, с правом прервать игру в любую минуту. Федор Иваныч рассыпался в таких витиеватых благодарностях, что лейтенант в дверях едва удержал смешок.

Вокруг стола сгрудились лейтенант, капитан, толмач и свежее лицо — майор Дюверне из интендантского ведомства, этот — гладкий, упитанный, с тяжелым перстнем на пальце. Людей этот гусь оценивал по приходным и расходным статьям. Зашел проверить склады, услышал про русского графа с колодой и не удержался, подсел.

— На интерес играем или на звонкую монету? — поинтересовался майор.

Толстой со сдавленным кряхтением переложил подушку, рана донимала.

— В плену, сударь, ассигнациями разве что печь растапливать. Приличного применения им здесь нет.

— На что тогда?

— На бытовые милости. Огарок свечи, к примеру. Или, скажем, вино, где местной воды чуть поменьше.

Лекарь встрял:

— Больному положено разбавленное вино.

— Сделайте одолжение, запишите в свой журнал: светило французской медицины разрешило мне половину стакана.

— Я не веду подобных записей.

— Какая невосполнимая потеря.

Французы закатили глаза, напряжение у стола ослабло. Дюверне окончательно уверился, что перед ним типичный столичный бретер — больной, желчный, языкатый и вполне безвредный. Толстой не мешал этой уверенности.

Первые две сдачи граф слил. Играл спустя рукава, рассеянно щурился, однажды даже спросил, чей ход, хотя каждую карту держал в памяти. Лейтенант оживился, капитан одобрительно хлопнул майора по плечу, у толмача мелькнула снисходительная улыбка. Дюверне сгреб выигрыш с постной миной, зато плечи у него расправились.

— Рискуете, граф.

— Я валяюсь под штыками французского конвоя. Риск нашел меня задолго до этой партии.

Толстой бросил это с барской ленцой, майор усмехнулся и удвоил ставку. Федор Иваныч скормил ему еще одну партию, после чего затеял перепалку из-за стакана: посудина, дескать, насквозь пропахла разбавленной кислятиной. Врач запретил трогать вино. Граф охотно переключился на форму стакана.

Лежа в тени, я понемногу отпускал раздражение. Пару дней назад эта клоунада довела бы меня. Но сейчас замысел Толстого начал приобретать очертания. Дюверне жаждал прилюдно обставить русского аристократа, и Федор Иваныч подарил ему триумф. И лишь потом взялся за дело.

Следующую партию он выдрал у капитана, пятую изящно увел из-под носа Дюверне. Шестая снова досталась графу, да так быстро, что майор моргнул, не поверил и полез пересчитывать взятки. Толстой помалкивал, не отпускал шуточек, терпеливо ждал, пока интендант сам оценит размер бедствия.

— Должок за мной. Две монеты, — процедил Дюверне.

— Бросьте. Оставьте эти копейки себе, у интендантства и так хлопот полон рот.

— Карточный долг свят.

— Раз так, отдайте услугой. Монеты — это только условность. Играем же на простые вещи.

Майор насторожился.

— И чего же вы хотите?

Толстой кивнул в мою сторону.

— Бумагу извольте дать вон тому господину. Ваш эскулап каждый вечер тянет из него клещами показания: где колет, как трясет на ухабах. Парень он неразговорчивый. Пусть напишет все чин по чину. Врач прочтет, сверит. Куда сподручнее, чем над койкой стоять.

Все в комнате разом притихли. Капитан медленно положил карты рубашкой вверх. Толмач повернулся ко мне, врач нахмурился. Дюверне лихорадочно соображал, каким образом карточный долг вдруг уперся в устав.

Я прикрыл глаза. Ай да Толстой. Никаких удобств этому лису не требовалось: всю возню он затеял ради клочка бумаги, раненый нацарапает жалобы, толмач проверит, Латур подошьет лист в папку — чисто, чинно, безопасно. У меня же впервые за весь проклятый путь появлялся инструмент.

Латур тяжелым шагом подошел к столу.

— Кто затребовал лист?

— Я, — спокойно отозвался Толстой. — Радея о медицине. Ну и в счет долга.

— Долги не отменяют правил конвоирования.

— Золотые слова, полковник. Потому я и спрашиваю вашего соизволения.

Толстой говорил почтительно, Латуру оставалось услышать обычную просьбу раненого барина.

Врач пожал плечами:

— Письменное описание мне бы пригодилось. На осмотрах из него слова не вытянешь.

Дюверне откашлялся:

— Господин полковник, долг плевый. Тем более все под вашим неусыпным оком.

Латур сверлил Толстого взглядом. Старый служака чуял подвох, прицепиться было не к чему: сами обязались следить за здоровьем ценного пленника. И, главное, все поняли, что суть в том, чтобы у меня были бумага и письменные принадлежности — граф решил меня отвлечь.

— Один лист, — отрубил полковник.

— Весьма разумно, — кивнул Толстой.

Так обыденно сказал, что даже я на миг поверил в его искренность.

Санитар подсунул мне под спину свернутое одеяло. Я кряхтел и позволял с собой возиться, руку поднимал нарочито медленно. Латур с лекарем ловили каждое движение. Пусть любуются изможденным калекой.

— Пишите на родном, — скомандовал толмач. — Потом фразу за фразой прочитаете вслух.

— Сделаем.

Врач навис надо мной.

— Опишите приступы после дневного марша. Сон, жар, сукровицу на повязке. Как переносите погрузку. Сухо и по делу.

— Это я умею.

За карточным столом Толстой громко вздохнул.

— Месье, если в этом стакане окажется хоть на каплю больше воды, я начну подозревать, что под ливреей французского интенданта прячется русский шпион.

Французы грохнули хохотом, а я склонился над листом и выводил буквы. Руки чем-то заняты — спасибо графу. А мысли все никак не угомонятся.

Бертье был тенью при Наполеоне. Среди обозной грязи его работа выглядела совсем иначе, Бонапарт бросал фразу; кто-то должен был развернуть ее в марши, фуражные ведомости, диспозиции корпусов, наряды на мосты и обходные дороги. Бертье управлялся блестяще. Теперь штабные ковырялись сами — спорили, переспрашивали, срывали голос. И каждый такой спор съедал время.

За пару часов у крыльца сменилось четыре гонца. Одному сунули ковш воды и погнали обратно с тем же пакетом. Другой крыл матом интендантов: загнал лошадь за версту до склада. Третьего Латур долго пытал на крыльце:

— Кто приказал ждать?

— В штабе велели…

— Кто конкретно?

Парень замялся, переступая с ноги