даже свет лампочки потускнел. У меня начала ныть отмороженная рука – инфекция разъедала плоть. Молчал лишь один человек – Наоко. Похоже, она единственная из всех еще владела собой.

Джет кричал, не переставая отбивать пальцами равномерную дробь по коленке. Тум-тум-тум, тум-тум-тум… Йон едва не приплясывал от возбуждения, Томас, повысив тон, тер ладонью лоб, а я все смотрел на спорщиков, вдруг почувствовав себя так, будто нахожусь под водой.

Представил, как мы снова лезем по заснеженным склонам, поднимаемся все выше и выше, пока не забудем, каково жить на земле, и окончательно не попадем под чары горы.

По спине у меня пробежал холодок, и в голове зазвучали последние слова Джона, только теперь я увидел в них новый смысл. Почему Сизиф толкает камень в гору, Гарри, если ему известно, что тот скатится обратно? Почему он упорствует?

– Постойте! – произнес я, но изо рта вышел не звук, а словно пузырьки под водой. Набрав воздуха в легкие, я заорал: – Заткнитесь все немедленно!

Собравшиеся замолчали и повернулись в мою сторону.

Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Разве вы не видите, что происходит? Нам надо остановиться и подойти к проблеме логически. Один из нас ранен, еще один погиб. Даже если подъем сам по себе не был бы опасным, теперь мы имеем дело с монстрами, настоящими чудовищами, пытающимися нас убить. Продолжить сейчас восхождение – натуральное безумие.

Джет затряс головой и поднялся, оттолкнувшись здоровой ногой. Скривившись от боли, оперся на костыль, и его лицо вдруг окаменело.

– Безумие каждый понимает по-своему, Гарольд.

С этими словами он, хромая, вышел из вагончика.

Все на мгновение замерли, балансируя на грани – ярость Джета будто пропитала атмосферу тесного помещения. Наконец Полина развернулась к двери и, пробормотав что-то по-русски, тоже вышла наружу.

Напряжение спало. Спустив пар, все по одному покинули лабораторию.

Я даже не заметил, как выскользнула Наоко. Хотел броситься вслед за ней, однако не знал, что сказать. Не только сейчас, а вообще.

Я посидел еще несколько минут, глядя на письмена на щупальце чудовища, но не видя их. Из клубка проблем высовывались кончики все новых нитей, а меня одолевали одни и те же мысли. Голова шла кругом, Хэтти. Я искал и не находил, чем связаны гора, чудовища, временны`е аномалии и люди на леднике. Теория, объединяющая все эти явления, была где-то на подходе, всплывала намеками, однако полностью на поверхность пока не поднялась. Что-то такое сказала Полина… Да, вот: совершенно особенная форма жизни существовала на нашей планете миллионы лет. И что-то проскользнуло в словах Йона, только я не мог вспомнить конкретную фразу. Все связано, я был в этом уверен. Ответ лежал совсем рядом.

Вынырнув из размышлений, я осмотрелся. В лаборатории остались лишь мы с Томасом. Пересев ближе к нему, я спросил:

– Что вы обо всем этом думаете?

– Иногда мне кажется, – заговорил он, поглядывая на монстра, – что наука ходит по кругу. Уводит нас от Бога, затем вновь к нему возвращает. Не знаю, насколько опасно идти дальше, однако мы можем стать первыми, кому удастся увидеть одно из величайших творений Господа. Для меня это много значит.

– Вы и в самом деле считаете, что необходимо продолжить восхождение?

Он пожал плечами, сосредоточившись на мерзком чудовище.

– Я не могу объяснить настоятельное желание идти выше. Полагаю, Джет тоже не может. И все же оно присутствует, Гарри. Не сомневаюсь: кто-то заронил его нам в душу. Возможно, тот, кто воздвиг здесь нашу гору, некто великий. Если хотите, называйте его Богом… Так или иначе, я считаю своим долгом выяснить, в чем тут дело.

Я вздохнул, наконец сообразив, отчего с самого начала экспедиции чувствовал себя неуютно, и заерзал на стуле.

– Но если кто-то наверху нами управляет, у нас нет права на самостоятельные решения? Вас это не беспокоит? Получается, мы – безмозглые муравьи на муравьиной ферме?

Томас наконец перевел взгляд на меня.

– Разве мы управляем эволюцией? Разве властны над потребностями питаться и воспроизводить себе подобных? Способны ли мы идти против законов физики? Боюсь, наш разум и вправду не самостоятелен.

– Так что же, смириться? Принять на веру, что все предопределено?

Томас поднялся и махнул рукой.

– Свободная воля и предопределенность – не противоположности, Гарольд. Они сосуществуют. Когда Ахиллес столкнулся с вероятностью участия в Троянской войне, его мать, Фетида, обладающая даром пророчества, сказала: путь сына предначертан. Если он откажется от участия, останется жить, но никто не будет знать его имени. Если ввяжется в войну, наверняка погибнет, однако будет воспет в веках. Так и вышло – мы свидетели его славы. Тем не менее, хотя будущее было известно, у Ахиллеса имелся выбор.

Я кивнул, припомнив древнюю историю, и отчего-то она внесла в мою душу спокойствие, хотя я сидел подле самого невероятного на свете создания.

– А вы неплохо начитаны для геолога.

– Ах, – вздохнул Томас, – когда женишься на знатоке классической литературы…

– Так вы женаты?

Томас прикрыл кисть левой руки, и я вспомнил, что видел у него на пальце след от кольца. На мой вопрос он не ответил, лишь грустно улыбнулся.

– Полагаю, – сказал я, пытаясь уйти от неловкой темы, – сам факт прозрения будущего давал Ахиллесу возможность маневра.

– Да, верно, – с благодарностью кивнул Томас, поднял указку и осторожно коснулся тела существа. – Выбор и предопределенность зависят друг от друга. Если хочешь управлять судьбой человека, дай ему выбор. Знаете, что Просперо сказал своему рабу Ариэлю в «Буре»?

Я покачал головой.

– Свободен будешь ты, как горный ветер, но в точности исполнишь повеления мои…

После обеда Палмер собрала еще одно совещание. Джета приглашать не стали. Мы соорудили для него импровизированную раскладушку и накрыли ее одеялами, чтобы больному не лежать на земле. Когда я выходил из палатки, он спал – видимо, отключился из-за обезболивающих. Я вздохнул от облегчения: похоже, ранение лишило Джета способности мыслить трезво. Разумеется, растолкай я его, он был бы только рад – ему все же хотелось проголосовать.

Зато к нам на этот раз решил присоединиться Беттан, и его поведение меня разозлило. Он уселся, закинув ноги на стол, отхлебывая из своей фляжки и насмешливо улыбаясь. Словно говорил всем своим видом – мне ваши споры безразличны.

Никак не могу к нему приспособиться. Мы находимся на грани величайшего открытия в истории человечества, а этого типа заботит лишь собственная репутация! Самомнения у него хоть отбавляй. И все же не стану скрывать: глядя на Беттана с его уверенностью и самонадеянностью, я в какой-то степени вижу в