подошла к письменному столику, на котором лежала записка миссис Фэйрфорд, и принялась внимательно изучать ее. Как-то раз в колонке «Салонный щебет» одной из воскресных газет она прочла, что самые модные женщины используют новую бумагу цвета голубиной крови с белыми чернилами, и, несмотря на неодобрение матери, заказала большой запас со своей монограммой в серебре. Ее постигло разочарование: миссис Фэйрфорд писала на старомодной белой бумаге, на которой не было даже монограммы – лишь адрес и номер телефона. Из-за этого Ундина составила весьма невысокое мнение о ее положении в обществе и с немалым удовлетворением принялась писать ответ на бумаге цвета голубиной крови. Но тут она припомнила, с каким почтением миссис Хини отзывалась о миссис Фэйрфорд, и ее перо дрогнуло. Что, если белая бумага вновь считается более изысканной, чем голубиная кровь? Возможно, это более стильно. Что ж, пускай миссис Фэйрфорд не нравится алая бумага – главное, что ей нравится! Не хватало еще пресмыкаться перед женщиной, которая живет в маленьком домике и даже не на Парк-авеню…

Ундина была очень независимой, но в то же время постоянно всем подражала. Она хотела удивлять своей дерзостью и оригинальностью, но всегда следовала примеру новых знакомых и ничего не могла с этим поделать. Возникавшее таким образом смешение идеалов чрезвычайно тревожило ее, когда приходилось делать выбор в пользу одного или другого пути. Помедлив еще мгновение, она достала из ящика простой лист с адресом отеля.

Как забавно писать письмо от лица матери! Ундина хихикнула, выводя слова: «Буду рада дозволить дочери посетить Ваш обед» («посетить Ваш обед» показалось ей более изящным, нежели «отобедать», как выразилась миссис Фэйрфорд), – но когда она дошла до подписи, возникли новые затруднения. В конце письма миссис Фэйрфорд стояло: «Лора Фэйрфорд» – так пишут друг другу школьницы. Но так ли должна отвечать миссис Спрэгг? Ундине претила мысль, что мать унизится перед обитательницей квартала за Парк-авеню, посему она решительно вывела: «Искренне, миссис Абнер Э. Спрэгг». Затем ее одолели сомнения, она переписала послание и в точности повторила подпись миссис Фэйрфорд: «Искренне Ваша, Леота Б. Спрэгг». Но это показалось ей странным и противоречивым сочетанием формальности и фамильярности, и она предприняла третью попытку: «С теплотой, Леота Б. Спрэгг». Однако это как-то чересчур, ведь дамы никогда не были знакомы; после нескольких экспериментов Ундина наконец выбрала компромиссное решение и подписалась: «Искренне Ваша, миссис Леота Б. Спрэгг». Возможно, это несколько банально, размышляла Ундина, но уж точно корректно. Решив проблему, она распахнула дверь и повелительно крикнула:

– Селеста! – а когда появилась французская горничная, прибавила: – Я хочу разобрать обеденные платья.

Несмотря на размеры гардероба мисс Спрэгг, у нее было не так много обеденных платьев. В прошлом году она заказала несколько штук, но ее так огорчило, что ей некуда их носить, что она нетерпеливо швырнула их горничной. С той поры они с миссис Спрэгг, несколько раз поддавшись какому-то абстрактному удовольствию, покупали платья просто потому, что Ундина так прелестно в них смотрелась; но и от этих она устала – устала видеть, как они висят в гардеробе неношеные, словно насмешливые вопросы. А теперь, когда Селеста разложила их на кровати, они показались отвратительно простецкими и такими привычными, будто она уже не раз танцевала в них, отчего они стали похожи на обноски. И все же, уступив уговорам горничной, она их примерила.

Первым двум дополнительное внимание не пошло на пользу: они уже выглядели старомодными.

– Все дело в рукавах, – отбрасывая их, проворчала Ундина.

Третье, определенно, было самым прелестным, но ведь именно в нем Ундина ходила на танцы в отеле прошлым вечером. Надеть его второй раз за неделю – невозможно, это даже обсуждать не стоит. Но ей нравилось смотреть на себя в нем, поскольку оно напоминало ей об увлекательных разговорах с Клодом Уолсингэмом Попплом и более скромной, но, как теперь выяснилось, более плодотворной беседе с его приятелем – молодым человеком, на которого она едва обратила внимание.

– Можешь идти, Селеста, я сама сниму платье, – сказала она; а когда служанка унесла ворох отринутых нарядов, Ундина заперла дверь, вытащила на середину комнаты высокое трюмо и, порывшись в ящике в поисках веера и перчаток, устроилась перед зеркалом с видом дамы, прибывшей на вечерний прием.

Перед тем как уйти, Селеста задернула шторы и включила электрический свет, и бело-золотая комната с горящими настенными светильниками служила блестящим фоном для поддержания иллюзии. Резкий свет разрушал все полутона и нюансы, но красота Ундины была не менее яркой и почти такой же резкой, как освещение вокруг. Черные брови, рыжеватые волосы и бело-розовая чистота кожи сумели устоять перед пытливым, разлагающим воздействием яркости: она напоминала сказочное существо, живущее в лучике света.

Ребенком Ундина почти не интересовалась развлечениями сверстников. Даже в раннем детстве, когда она жила с родителями на унылой окраине Апекса и сидела на заборе с Индианой Фраск, веснушчатой дочкой сантехника, живущего через дорогу, ее мало занимали куклы и скакалки и тем более примитивные игры Индианы, в которых она изображала Аталанту[1], бегая наперегонки с соседскими мальчишками. Уже тогда Ундине больше всего нравилось наряжаться в выходное платье матери и «изображать леди» перед зеркалом гардероба. Эта привычка пережила ее детство, и она по-прежнему разыгрывала все ту же тайную пантомиму: плавно шагала, оправляла юбку, взмахивала веером, вела воображаемые беседы и бесшумно смеялась; хотя в последнее время начала избегать всего, что напоминало ей о препятствиях на пути к высокому положению. Однако сейчас она с радостью, не раздумывая, погрузилась в спектакль о собственной красоте. Через несколько дней она вживую разыграет сцену, которую изображала сейчас, и ей нравилось заранее представлять то впечатление, которое она произведет на гостей миссис Фэйрфорд.

Некоторое время она поддерживала беседу с воображаемым кругом воздыхателей, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, обмахиваясь веером, беспокойно двигаясь и поправляя оборки, как делала в жизни, когда на нее обращали внимание. Отнюдь не робость вынуждала ее беспрестанно двигаться: она считала, что в обществе следует быть оживленной, а шум и подвижность были единственными известными ей признаками живости. Поэтому она одобрительно смотрела на себя, восхищаясь игрой света на волосах, блеском зубов и улыбкой, чистой тенью на шее и плечах, когда она меняла позу. Тревожило ее лишь одно: в изгибах шеи и упругости бедер был намек на некоторую полноту. При ее росте небольшой лишний вес выглядел не так страшно, однако в моде нынче преобладала заметная худоба, и Ундина содрогалась при мысли, что когда-нибудь отойдет от канонов совершенства.

Вскоре она перестала вертеться перед своим