Хотя я уверен, что врёшь, но допустим. И что я должен сделать? Поднять наряд стражи посреди ночи и тащиться к складам Воронов на основании того, что ты что-то там услышал пока гулял на крыше?

— Не весь наряд. Только себя.

— Себя? — Тарас поднял бровь. — И зачем это мне, позволь спросить?

— А вы, господин Десятник, представьте себе картину.

Я сделал шаг вперёд и понизил голос. Тарас сам собой подался ближе. Так уж устроены люди. Когда им говорят тихо, они тянутся слушать.

— Представьте. Глухая ночь. Поджигатели подкрадываются к складам Высшего Дома. И тут вы. Один, единственный представитель стражи. Без свидетелей, способных оспорить вашу версию. Берёте их с поличным. Утром в Магистрате всё начальство узнаёт, что Десятник Тарас в одиночку спас имущество Дома Воронов.

Тарас сглотнул. Я видел, как у него дёрнулся кадык.

— Что это значит, господин Десятник? — продолжал я тем же ровным тоном. — Это как минимум медаль и благодарность от самого Главы Дома. Как максимум, перевод во Внутренний Город, в районы поприличнее. Тёплое кресло, жалование втрое больше нынешнего, своя комната с окном на парк, а не на грязный проезд. И, главное, имя человека, на которого Высшие Дома могут положиться.

В комнате разом стало тихо. Глаза у Тараса медленно загорелись. Я видел знакомое выражение, какое бывает у кота, заметившего движение под ковром. Жадность, азарт, голод. Всё разом.

— А если врёшь? — глухо спросил он.

— А если вру, запрёте нас обоих в камере. Я сам приду. Бран тоже.

— Сами, ага, как же, — повторил Тарас с явным сомнением, но встал. После чего подошёл к стулу, стащил с него мундир и принялся одеваться. Натянул сапоги, поправил пояс. Затем подошёл к стойке у двери, снял с неё арбалет, проверил тетиву пальцем. Тетива тонко звякнула.

— Сами, — повторил я. — Всё равно ведь найдёте, смысл нам убегать?

— Ладно, — пыхтя, проговорил десятник, застёгивая пряжку. — Ладно, Лучок. Но запомни. Если это шутка, или если там никого не окажется, или если поджигатели уже свалили из-за того что ты услышал их планы, я тебя выпорю лично. А потом запру обоих и оставлю мариноваться до вечера в камере. Понял?

— Понял, господин Десятник.

— И сидеть будете без кормёжки, — повторил он с нажимом. — Чтоб думали!

— Без кормёжки, — согласился я. — Воды то можно будет?

— Воды, можно. Мы ведь не звери тут!

Тарас затянул последнюю пряжку и махнул рукой в сторону двери.

— Ладно, двигайтесь. Только тихо. Часового не будить, коли спит. Пусть будет как сказал, без свидетелей.

Мы вышли из казармы тем же путём. Часовой по-прежнему похрапывал на скамье. Тарас покосился на него, покачал головой, но трогать не стал.

На улице десятник пристроился между мной и Браном и зашагал быстрым, тяжёлым шагом. Арбалет ритмично постукивал ему по спине.

— Лучок, — заговорил он на полпути. — А почему ты сам не побежал к Воронам? У них своя стража. Сказал бы им, тебе ещё и приплатили бы.

— Господин Десятник, — я искоса глянул на него. — Кто пустит к Воронам подмастерье из Щепок посреди ночи? Меня бы ваши же коллеги от ворот завернули. А если бы и пустили, разговор был бы коротким. Откуда знаешь? Может, ты сам и подослан? Меня бы потом продержали в подвале до конца недели, выясняя. И вряд-ли я бы целым после этого остался.

— Это да, — кивнул Тарас. — Это они умеют.

— А вы, господин Десятник, представитель закона. Слову которого Дом Воронов поверит сразу. И только вы получите всё уважение за раскрытие.

Тарас крякнул и прибавил шагу.

Мы шли по пустынным улицам, минуя редкие пятна света от газовых фонарей. Воздух к ночи похолодал, изо рта при дыхании шёл лёгкий пар. Бран справа от меня молчал и смотрел под ноги. Тарас слева пыхтел и поглядывал по сторонам.

Через четверть часа мы вышли на широкую улицу, ведущую к границе богатого квартала. Здесь брусчатка была ровнее, фонари горели чаще, и пахло уже не угольным дымом, а чем-то более тонким. Цветами из чьего-то ночного сада, влажным камнем фасадов.

Мы свернули за угол и едва не сбили с ног троих человек, шедших нам навстречу.

Тарас среагировал первым. Вытянулся во фрунт так резко, что арбалет за спиной звякнул. Каблуки его сапог щёлкнули по брусчатке.

— Ваша светлость! Госпожа Эвелина!

Я поднял глаза.

Эвелина стояла посреди улицы, в трёх шагах от меня. На ней было тёмное вечернее платье с серебряной вышивкой по корсажу, и тонкий плащ с капюшоном, отброшенным на плечи. Волосы убраны в сложную причёску, в ушах поблёскивали серьги. Она выглядела так, словно только что вышла с приёма, и так оно, видимо, и было.

По обе стороны от неё держались двое мужчин в тёмной униформе с гербом Дома Воронов. Гвардейцы. Не местная стража, а личная охрана. Это было видно по выправке, по тому, как они держали алебарды, и как мгновенно сместились, прикрывая хозяйку, едва мы вынырнули из-за угла.

Эвелина окинула нас взглядом. Меня в перепачканной в глине куртке, потного Брана и пыхтящего Тараса с арбалетом. Уголок её рта дрогнул, но она удержала лицо.

Бран, как и положено, разинул рот и завис, восхищённо разглядывая молодую аристократку.

Я просто наклонил голову.

— Доброй ночи, госпожа Эвелина, — сделал я вид, что повторил за Тарасом.

— Доброй ночи, уважаемые, — она ответила сухим кивком, будто видела меня впервые. В её глазах не мелькнуло ни единого огонька узнавания. Настоящая актриса!

Гвардеец слева чуть переместил алебарду, давая нам понять, что разговор окончен. Эвелина пожала плечами и двинулась дальше, обходя нас по краю улицы. Шёлк платья прошуршал в ночной тишине.

Тарас выдохнул только когда её шаги стихли за поворотом.

— Уф, — он провёл рукой по лбу. — Сама племянница Главы. Не повезло столкнуться носом к носу.

— Почему не повезло? — я пошёл дальше.

— А потому что если бы она спросила, куда мы посреди ночи топаем, мне пришлось бы говорить. А говорить нечего, пока поджигателей не взяли. Если они вообще существуют! А дёрнулись бы зря, а потом получили бы от неё же по шапке. И хорошо, если только от неё.

Я промолчал. Мы прошли ещё шагов десять, и тут я остановился.

В голове щёлкнуло. Так щёлкает в орнитологическом дневнике, когда сверяешь две страницы и вдруг понимаешь, что одна и та же птица отмечена в двух разных местах в одно и то же время. Значит, либо ты дурак, либо имеешь дело с двумя птицами, либо что-то понимаешь неправильно.

Эвелина шла по этой улице. Одна, с двумя гвардейцами.