сообщения, сидя в соседнем кресле.

Я притворялась.

Играла.

Думала, что контролирую ситуацию.

А в итоге просто потеряла всё.

Гордость — это классно, но по ночам она греет хуже, чем тёплые руки на пояснице.

— Это не твоя партия, — сказала я тихо.

— Ошибаешься, — ответил он. — Я всегда играю длинную.

— Ты проиграл, — сказала я.

Он усмехнулся.

— В бизнесе не проигрывают. В бизнесе уходят.

Я встала.

Сумку на плечо.

Папку оставила ему — пусть подавится.

— Ты уходишь.

Он тоже поднялся.

Медленно, с достоинством.

В его взгляде была злость.

Холодная. Такая, какой убивают через пять лет, когда ты уже забыла, что перешла кому-то дорогу.

— Ты думаешь, он тебя простит?

Я не ответила.

Потому что в этом вопросе он впервые попал.

Потому что я не знала.

Потому что Вяземский — не тот, кто прощает.

Он тот, кто анализирует.

Аналитик хренов.

А я ему врала.

Профессионально.

Смачно.

А потом он просто посмотрел на меня и сказал: «Уходи».

А потом статья.

И теперь он думает, что я ещё и мстительная сука.

Хотя, если честно, мстить я не умею.

Я умею только врать и страдать.

Молча.

Я развернулась и вышла.

Ветер на набережной бил в лицо.

Хорошо.

Больно.

Честно.

Я шла медленно.

Внутри было странно.

Не триумф.

Не облегчение.

Просто усталость.

Такая, когда организм говорит: «Всё, детка, я умываю руки. Дальше сама».

Я выиграла.

Лебедев открыт.

Он уйдёт.

Компания устоит.

Акции не рухнут.

Всё будет хорошо.

Кроме одного.

Кроме Кирилла.

Я остановилась у перил.

Посмотрела на воду.

В отражении фонарей река казалась спокойной.

Золотые дорожки дрожали на волнах.

Красиво.

Холодно.

Одиноко.

И тут в голову полезло всякое.

Например, как он смотрел на меня в машине после аварии. Как его рука врезалась мне в грудь, припечатывая к креслу. Как он сказал: «Я испугался». Как потом на заправке я вытирала кетчуп с его рубашки, а он смотрел так, будто я — единственное, что существует в этом мире.

А потом — пустота.

Несколько дней, в течение которых я успела:

— прокрутить в голове все возможные сценарии (от «он сейчас позвонит» до «он женится на другой»);

— выучить наизусть все его фотографии в открытом доступе;

— возненавидеть себя за то, что проверяю телефон каждые пять минут;

— возненавидеть его за то, что не пишет;

— написать и стереть семнадцать сообщений;

— дописать этот список до бесконечности.

И всё это время внутри сидело мерзкое чувство вины.

Потому что да, он поверил статье.

Он не спросил.

Он просто... не спросил.

Но до статьи было другое.

До статьи я сама всё разрушила.

Я достала телефон.

Открыла диалог с ним.

Пусто.

Ни «спасибо за папку». Ни «ты молодец». Ни «давай поговорим».

Ноль.

Абсолютный.

И что я могу ему написать?

«Привет, это снова я, та самая, которая тебе врала, но сейчас я принесла тебе Лебедева на блюдечке, прости меня?»

Жалко.

«Я не сливала статью. Это Лебедев. Доказательства в папке».

Сухо.

Как отчёт.

«Ты был прав, что не доверяешь мне. Я врала. Но статью слила не я».

Слишком сложно.

Я убрала телефон.

Смысла нет.

Если он захочет — напишет сам.

Если нет — значит, нет.

Отчёт службы безопасности лежал на столе Кирилла ровно в семь вечера.

Красная папка.

Гриф «конфиденциально».

Он открыл.

Чётко.

Сухо.

Без эмоций.

Цепочка доступа — партнёрский шлюз.

IP — офис Лебедева.

Временные метки — идеально совпадают с датами публикаций.

Прямое подтверждение.

Кирилл смотрел на имя.

Лебедев.

Человек, с которым они начинали.

Который сидел напротив в первые ночи, когда компания висела на волоске.

Который приносил кофе и говорил: «Прорвёмся».

Не удивлён.

Не шокирован.

Скорее — раздражён.

Собой.

Тем, что не увидел раньше.

Тем, что повёлся.

Тем, что чуть не уничтожил человека, который, оказывается, был ни при чём.

Хотя стоп.

Ни при чём?

Он откинулся в кресле.

Провёл рукой по лицу.

— Идиот, — сказал он вслух.

В пустом кабинете это прозвучало глупо.

Но легче не стало.

Он вспомнил совет директоров.

Улыбку Лебедева — тёплую, поддерживающую.

Его предложение: «Кирилл, тебе нужно дистанцироваться. Публично. Жёстко. Инвесторы должны видеть, что ты не покрываешь ошибки».

И он поверил.

Потому что Лебедев был другом.

Потому что Лебедев был тем, кто всегда прикрывал спину.

А оказалось — целился в неё.

Он вспомнил Марту.

Как она смотрела на него, когда признавалась.

И он сказал: «Уходи».

Потому что внутри всё кипело.

Потому что доверие — это хрупкая штука.

Потому что он ненавидел, когда им манипулируют.

А она манипулировала.

Играла.

Притворялась.

Была рядом и одновременно где-то там, в телефоне.

А потом — статья.

И он подумал: «Ну конечно. Она обиделась и решила отомстить».

И даже не проверил.

Просто поверил.

Снова.

В чужую версию.

Как тогда, с Лебедевым.

Он почти подписал заявление.

Почти.

Стопка бумаг справа от ноутбука — заявление на увольнение, проект иска, пресс-релиз.

Он держал ручку.

Но что-то остановило.

Что-то, чему нет названия.

Может, интуиция.

Может, память о том, как пахли её волосы.

Может, просто упрямство.

Он отложил ручку.

Позвонил в службу безопасности и попросил копнуть глубже.

И они копнули.

И нашли.

Лебедева.

А не её.

И теперь он сидел и смотрел на имя «Лебедев» с чувством, которое нельзя назвать иначе, кроме как «кислое».

Потому что она не мстила.

Потому что она пришла к нему с доказательствами.

Потому что она могла не приходить.

Могла пойти к Лебедеву.

Могла продать информацию.

Могла просто сидеть и ждать, пока всё рухнет.

Но она пришла.

Через всё.

Через то, как он её выгнал.

Через обиду.

Через боль.

Пришла и спасла его компанию.

А он даже «спасибо» не сказал.

Он даже не написал.

Потому что гордость.

Потому что Вяземские не извиняются первыми.

Потому что он до сих пор злился.

На неё — за ложь.

На себя — за то, что не заметил.

На Лебедева — за предательство.

На весь мир — за то, что всё так сложно.

Телефон лежал рядом.

Чёрный, холодный, бесполезный.

Он взял его.

Открыл диалог с Мартой.

Пусто.

Она не писала.

Он не писал.

Несколько дней, за которые он успел:

— провести три совета директоров;

— подписать сорок семь документов;

— уволить двоих менеджеров;

— нанять троих новых;

— и ни разу не уснуть без мысли о том, что она сейчас делает.

И без мысли о том, что она чувствует.

Обиду?

Злость?

Равнодушие?

Последнее было самым страшным.

Потому что