– В том-то все и дело, – говорит он. – Тебя должно это волновать.

Он слышит только то, что хочет услышать, и выдергивает из моих слов лишь те, которые играют в пользу его довода: это он будет решать, что мне выставлять, а не я.

– В этом году на моей выставке будут городские пейзажи, – говорю я.

Я напоминаю ему, что он ведь ошибался по поводу моих цветов, когда я только начала их писать. Он называл их глупостью, говорил, что никто не станет их покупать, и каким же сюрпризом было – для нас обоих, – что именно цветы стали причиной, по которой мы смогли переехать в «Шелтон».

Стены «Комнаты» пылают моими работами. «Нью-Йоркская улица с луной» продается в первый же вечер выставки за тысячу двести долларов. Цветочные картины тоже расхватывают. За первые несколько недель всего продано работ на девять тысяч. Стиглиц вне себя от восторга и продлевает выставку до конца марта.

Я сажусь на поезд и одна еду в Вашингтон, где мне предстоит выступить на ужине Национальной партии женщин. Моя подруга Анита Поллицер, которая устраивает этот ужин, была удивлена и страшно рада, когда я согласилась приехать. В зале пять сотен женщин, целое море лиц, и я рассказываю им, что это очень важно – самим зарабатывать себе на жизнь, усиленно трудиться и считать себя самостоятельной личностью с собственными правами, привилегиями и обязанностями, важнейшая из которых – самореализация.

Когда я возвращаюсь в Нью-Йорк, он от меня не отходит. Занимается со мной любовью, в окна вольным потоком льется ночь. Он скользит губами по внутренней стороне моих бедер и целует ту самую точку между ног, пока я не кричу и не зарываюсь лицом в подушку, без единой мысли в голове, без возможности дышать. Он накрывает меня своим весом. Я обхватываю его и втягиваю в себя, глубже. После всего мы лежим вместе, он берет мое лицо в ладони, отодвигает большими пальцами влажные пряди волос, прилипшие к щекам.

– Пока тебя не было, я часами бродил по улицам, – говорит он. – Не знаю, в чем тут дело, но для меня просто невыносимо, когда ты далеко. Кажется, будто в жизни ничего не осталось.

Второго марта выходит интервью Бланш в The Chicago Evening Post. Это лучшее, что когда-либо было обо мне написано.

– Ну, я бы так не сказал, – говорит Стиглиц.

– И посмотри, что она написала о тебе! – я указываю на абзац, где она слово в слово процитировала меня, когда я говорила о его неустанном труде на благо других, о том, как ради своих художников он отодвинул в сторону собственную карьеру, и о том, что его новая серия фотографий – облака – уже обеспечила ему место в ряду величайших провидцев нашего времени.

– Я хочу перепечатать это для «Комнаты», – говорю я, сжимая его руку, пока он заново читает абзац.

– Джорджия, как великодушно с твоей стороны – сказать обо мне все это.

В голосе его слышится волнение. Он тронут.

– Тогда снимем копии для «Комнаты», ладно?

Несколько мгновений он смотрит на меня. Глаза ощупывают мое лицо, будто силясь оценить стальной блеск, слабо просвечивающий сквозь улыбку.

– Пожалуйста, – прошу я.

– Хорошо, – соглашается он. – Снимем копии.

III

Я снова и снова рисую черный ирис, все глубже и необратимее проваливаясь в его таинственную темноту. На озере я пишу канны, но по-другому, на гигантских холстах. Это не натюрморты. Некоторые цветы в своей абстракции доведены до степени неузнаваемости. Их края взрываются и выходят за края холста, но все же каждый из них можно назвать. Фиалка. Калла. Тюльпан. Роза.

Стиглиц сам не свой. Немножко читает, возится на кухне. Как-то вечером после ужина моет посуду, вытирает тарелки, а потом ставит их обратно в сушку, как будто они все еще мокрые. Машинально сгребает остатки пищи с тарелок в хлебницу. Наконец в тоске забирается в постель с какими-то смутными симптомами и контрабандным экземпляром недавно запрещенного «Улисса» Джойса.

Он страдает от безделья, а я занята, и, возможно, в отместку мне, он приглашает Еву Херрманн и Этель Террил, дочерей своих давних друзей. Как это часто с ним бывает, когда приезжают гости, он приободряется и собирается. Он снова в своей любимой стихии, в окружении молодых женщин, которые хихикают и с восторгом ему позируют. Он начинает снимать их обнаженными – впервые с тех пор, как делал это с Бек. Он флиртует с поварихой, которую привезли с собой Ли и Лиззи. Ее зовут Илсе, это молодая блондиночка с круглым лицом, еще более круглыми грудями и тоненькой талией, перетянутой красным передничком. Однажды я слышу, как он говорит ей, что булочки, которые она печет, изумительные, и что он в жизни не пробовал такой масляной и сладкой выпечки.

– Я бы мог съесть целый противень и все равно остался бы голодным, – говорит он.

По дому прокатывается ее девичий смех.

Из-за моих городских пейзажей, денег, которые я выручила за картины, и, возможно, особенно из-за интервью Бланш между нами будто нарушилось некое равновесие. Он уверяет, что его поведение совершенно невинно: эти девушки для него способ развлечься, пока я работаю, но мы это уже проходили, и он делает это так шумно и беззастенчиво, что я чувствую: он меня так наказывает.

В четверг в середине дня Ева Херрманн приходит в мою лачугу и вежливо стучится в дверь. Я набрасываю рубашку. Было жарко, и я ее сняла. Подхожу к двери и впускаю ее. С мрачным лицом она подтягивает табурет, берет меня за руку и рассказывает, как только что вошла на кухню и застала Стиглица целующимся с кухаркой.

Я отнимаю у нее руку – быстро и проворно – и прошу уйти. Снова принимаюсь за работу, мозг дрожит – заклинило, как заевшую поцарапанную пластинку. Я откидываюсь назад, сидя на табурете. Дверь приоткрыта, небо резкого синего цвета, косой луч света на холме до того безупречен, что хочется разорвать его в клочья.

Я оставляю все как есть – краску на палитре, кисть на столе. Не навожу порядок, я вся – тугое чувство в груди, натянутое, будто ткань барабана. Иду в направлении дома. На веранде какое-то движение: новые голоса, дети – и я вдруг вспоминаю, что сегодня приезжают девочки Дэвидсон. Элизабет осталась дома и прислала их одних.

Я сразу сворачиваю за дом, иду к заднему входу.

– Джорджия, вот ты где! – кричит Ли. – Иди сюда, пожалуйста, взгляни на девочек. Они для тебя кое-что приготовили.

Я разворачиваюсь и, внутренне сжавшись, иду туда, где маленькие девочки ждут меня в прихожей: в одинаковых платьицах, сандалиях и шляпках.