И, словно разум твой, горька пучина волн.

Как радостно тебе, уткнувшись в лоно ликом,

Глазами и рукой ласкать его. Порой

От гула своего дух отдыхает твой

В печальном ропоте неумолимо диком.

Вы оба – мрачные и скрытные, увы!

О человек! Никто твоих глубин не смерит,

А море никому богатства не доверит,

И оба прячете ревниво тайны вы.

Уже века, забыв пощаду для проклятья,

Ведете вы войну жестоко меж собой:

Так любите вы смерть, так любите вы бой,

О вечные бойцы, безжалостные братья! [13]

Морские волны души и судьбы

Двойственность моря, способного быть и зеркально гладкой поверхностью, и дикой волной, конечно, издавна осознавалась человеком. В дискуссиях о возвышенности моря его называли и прекрасным, и ужасным, мы это видели. Море всегда воплощало собой отражение человеческой души. Уже античные философия и поэзия заимствуют у моря и мореплавания образы, чтобы характеризовать состояния души. Демокрит объяснял покой и движение души, ссылаясь на море [14]. Это удивительный процесс: человек интерпретирует себя, свою душу, свою ненаблюдаемую субъективную реальность, ссылаясь на совершенно чуждую ему область, простирающуюся далеко снаружи в неизмеримые дали и не принадлежащую к его жизненному пространству. Очевидно, человек слишком близок сам для себя, он познает себя лишь опосредованно, длинным окольным путем. И наоборот, он интерпретирует море с помощью своих собственных качеств. Уже в античной литературе море называется дружественным и яростным, гостеприимным и грозным и даже справедливым и жадным. Поэтому очеловечивание моря у Ницше не так уж и ново. Забавная история по этому поводу обнаруживается у философа Возрождения Джордано Бруно. В одном из диалогов спорщик возводит хулу на женщин. Для мужчин они означают кораблекрушение. Гневная тирада звучит следующим образом:

Прекрасно подтвердил это тот бискаец, который, будучи взволнован и разгневан ужасной судьбой и неистовством моря, обратившись к волнам с суровым и гневным взором, сказал: «О море, море, если бы я мог тебя женить», желая указать, что женщина есть буря из бурь [15].

Такие примеры и образы в литературе проясняют, насколько могут быть связаны между собой интерпретации моря и самоинтерпретация человека. Отсюда становится понятным и то, почему в эстетических теориях около 1900 года говорится, что восприятие природы в качестве прекрасной или возвышенной осуществляется через «вчувствование» [16]. Пусть в узком смысле мы можем вчувствоваться лишь в других людей, но мы всё равно переносим – и наш язык это выдает – наше чувство на внешнюю природу, а море оказывается для этого наиболее подходящим.

Уже в древней философии человеческие страсти часто сравнивались с морскими волнами и бурями. Особенно отчетливо это видно в трудах стоиков. «Страсти подобны бичуемому ветрами морю», – писал Цицерон [17]. У Сенеки читаем: «Кто стал рабом страстей и похоти, никогда не обретет счастья и покоя, он будет терзаем либо нуждой, либо наслаждением, подобно мореплавателю, способному потерпеть кораблекрушение и в пучине, и на мели» [18]. И даже если когда-то эти изможденные вожделениями люди вдруг случайно успокаиваются, они не находят себя и остаются прикованными к своим страстям: «Даже если случится в жизни покойная передышка, в человеке не прекращается волнение, как в море после бури еще долго несутся волны, и никогда он не знает отдыха от своих страстей» [19]. И даже переход к осмысленной жизни не приводит напрямую к долгожданному освобождению от ставшего телесным беспокойства, ведь тело еще не привыкло к здоровью: «Даже на спокойном море заметно движение волн, когда буря уже утихла» [20]. Рассуждение о бурях и волнах в море страстей напрашивается всякий раз, когда необходимо подчеркнуть силу и движение эмоций. Для душевного покоя и хладнокровия море также дает подходящие сравнения.

В стихотворении Гёте «Штиль на море» [21] безветрие, затишье появляются в качестве угнетающей ситуации, вызывающей даже страх смерти, ибо парусные суда, парализованные штилем, не могут добраться до гавани. Но в философии Античности соответствующие слова, обозначающие морской штиль – греческое galēnē и латинское tranquillitas, – стали самыми распространенными понятиями, раскрывающими внутренний покой и душевное равновесие [22]. Морской покой души – tranquillitas animi: под этим понималось состояние счастья, хладнокровия и довольства, этический идеал, достигаемый посредством истинного философствования. В этом были едины самые разные философские школы, даже если их принципы существенно разнились. Платон, радевший о благе, воспевал морской покой души так же, как и Эпикур, озабоченный освобождением от страданий, в нем видели идеал как скептические философы, так и стоики.

Стоики были настоящими философами жизни в том смысле, что они предлагали помощь и советы о жизни. Чрезвычайно значимым является их учение о покое души. Сенека написал целый трактат об идеале душевного покоя в смысле tranquillitas animi. Приведем пример морского покоя души из Цицерона в качестве образца нравственно осмысленного внутреннего состояния, в котором преодолены все порочные страсти, всякая жажда удовольствий и всякая бессмысленная непоседливость:

А кто по легкомыслию своему беспричинно ликует – не кажется ли он нам столь же несчастен, сколько себе – счастлив? Стало быть, как эти люди несчастны, так блаженны те, кого не пугают страхи, не мучит горе, не возбуждают страсти и не заставляют ликовать пустые радости, размягчая темными наслаждениями. Как море считается спокойным лишь тогда, когда ни малейшее дуновение ветерка не колеблет в нем зыби, так и душа считается спокойной и мирной лишь тогда, когда ее не тревожит ни малейшее волнение [23].

Здесь имеется в виду не апатия, не холодность чувств и не отказ от всякого сострадания, в конце концов, стоики были убеждены в симпатии, соединяющей людей. Марк Аврелий учил даже любви к ближнему. Речь идет о стремлении к атараксии, то есть невозмутимости; разрушительная избыточность страстей, ввергающих в болезнь и зависимость, должна быть преодолена. Правильно жить в гармонии с природой, но именно со здоровой, не с заболевшей природой. Эту гармонию с разумной природой стоики почитали как форму счастья и одновременно как форму добродетели. Путь к ней они видели в осознании того, что опасные аффекты исходят из ложных убеждений, и поэтому ими можно овладеть с помощью познания и воли. Этот идеал морского покоя души долгое время оставался определяющим [24].

Но не только болезненные страсти требуют освобождающего состояния уравновешенной души. В постоянное беспокойство и страх в еще большей степени ввергают непредсказуемые удары судьбы. Именно