– Не смотри так. Замок деформирован, а без инструментов и резака по металлу я не справлюсь.

– Отложи хоть раз логику в сторону, Реми. Тебе не нужны инструменты, чтобы открыть шкатулку. Я думаю, что ни один инструмент в мире не сможет открыть ее. – Зим поднял коробочку и протянул мне. – Шкатулочке нужна только ты.

И снова мне показалось, что Казимир видит во мне больше, чем есть. Скрежеща зубами, я уставилась на холодный металл, покрытый прекрасным орнаментом и украшенный маленькими драгоценными камнями. Шкатулка была, вероятно, невозможно дорогой, но если мы не сможем увидеть, что внутри, нам она абсолютно бесполезна.

– Что-то привело тебя именно к этой шкатулке, Реми, и что-то поможет тебе открыть ее. – Его голос звучал спокойно, и все же я слышала в нем давление. Нетерпение, потому что мы оба знали, что это руководство – лишь начало, и без него… у нас ничего нет.

– Не знаю, Зим, я… откуда это мое жужжание, или шепот, но сейчас его нет. – Я раздраженно отставила шкатулку. – Возможно, нам поможет Анастасия или Дот, но я не могу.

Мне хотелось отвернуться, но Зим удержал меня за руку.

– Почему ты борешься с этим?

– Я не борюсь, Казимир. Поверь, я тоже считаю, что было бы лучше, если бы я была способна сделать все те замечательные вещи, в которые ты веришь, всего лишь щелкнув пальцами. Хотела бы я просто решить вашу проблему, но не знаю как, ясно?

Его карие глаза потемнели, он нахмурился и покачал головой:

– Ты способна на это, Реми. И более чем.

Фыркнув, я высвободила руку.

– Но не по нажатию кнопки, судя по всему. Я не дрессированная обезьянка.

– Реми, пожалуйста.

– Я снова попробую в Париже, – ответила я прежде, чем он успел что-то сказать, и разозлилась, что я могу предложить только это. Но правда в том, что я действительно понятия не имела, как открыть шкатулку. Не знала, что значит быть Рипари, и даже не знала, что значит быть самой собой.

* * *

Весь день и вечер я провела в гигантской мягкой, как облака, кровати и думала обо всем, что узнала за последние дни. Зим дважды стучал в мою дверь, но я не ответила, потому что мне нужно было время и… и потому что Зим так же относился к тому, что я полностью не понимала. Я не понимала, почему мои мысли часто вращаются вокруг него, не понимала, почему его близость каждый раз пронзала кожу, словно электрическое покалывание, и не понимала, что прочитала в его взглядах в ванной или нише церкви.

Что при этом чувствовала.

Я скорее всего заснула, думая об этом, потому что, когда открыла глаза в следующий раз, вокруг было темным-темно. Голова казалась тяжелой, горло пересохло, а живот напомнил, что, кроме пары закусок, сегодня я ничего нормально не ела. Зевнув, я села и перекинула ноги через край кровати, и тут меня охватил приступ головокружения. Застонав, я облокотилась о столбик и прижала руки к вискам, в которых пульсировала боль. Боль, которая постепенно становилась жужжанием, распространяющимся от головы по всему телу, и от которого затрепетали все клеточки моего тела.

Что за?..

Я медленно опустила руки и прислушалась к жужжанию, которое становилось все громче, уплотнялось, пока не перешло в шепот. Нечеткое бормотание, резонирующее во мне, хотя я не могла понять и слова. Оно тянуло меня, как по волшебству, к двери комнаты. Ноги сами собой пришли в движение, словно у них не было другого выбора и им нужно было следовать за шепотом. Словно это был инстинкт, которому нужно поддаться и которого не нужно бояться. При этом все выглядело не так, как в музее, не как тогда, когда я впервые наткнулась на Зима. Это жужжание было намного сильнее… мощнее.

Я беззвучно открыла дверь комнаты и выскользнула в огромную столовую нашего номера, где, как и раньше, на столе были разложены наши вещи, хотя наш рейс в Париж улетал завтра в семь утра. Часы показывали два ночи, Зима было не видно и не слышно. Слабый свет проникал внутрь через окна и освещал стол, на котором остались упаковки от еды, разобранная сумка Зеллы и шкатулка. Взгляд сам собой остановился на последней, и в следующее мгновение я встала перед ней и взяла ее в руки. Шепот стал громче, и я осознала, что исходит он от шкатулки. Она шептала мне эти слова, она меня звала, и теперь, когда я ее коснулась… Я понимала ее. Слова, не похожие ни на один из известных мне языков, скорее похожие на образы – язык без логики и правил. Веки опустились сами собой, пока я прислушивалась к жужжанию, пока я не увидела по-настоящему.

Возможно, впервые в жизни.

Перед внутренним взором я увидела шкатулку, ее строение в виде трехмерной конструкции, которую я могла крутить и вращать мысленно. Увидела различные углы, изогнутый замок, блокирующие механизмы внутри. Внутри торчали металлические штифты, наклоненные друг к другу, пружинка была раздавлена, а два зубчика отломаны, словно кто-то пытался силой открыть шкатулку. Но для этого не нужны были сила или инструмент. Как Зим и говорил. Нужен был тот, кто услышит, увидит… поймет.

Рипари. Нужен был Рипари.

Я крепче сжала шкатулку, пока металл под моими пальцами не нагрелся, и сделала именно это. Я прислушалась: заглянула внутрь, поняла. И потом ответила на том же языке, который мы оба теперь знали.

Откройся.

Глава 22

1-й округ, Париж

Зим

Эдинбург. Первая составная часть ключа, открывающего Мондию, находилась в Эдинбурге, в Шотландии, и добраться туда можно было опять лишь на самолете. Ругаясь, я провел рукой по подбородку и проигнорировал боль, пронзившую бок. Мне не нравилось, что снова нужно покинуть Париж. Несколько часов в Риме и так были трудными, Нова что-то планировали, а мы понятия не имели что, и по какой-то причине были проинформированы о нашей поездке в Италию. Иначе я не представлял, как они там объявились. Но только откуда? Откуда они могли это знать? Что, черт возьми, от нас усколь- зало?

Я, не сдержавшись, оттолкнул стул, на котором до этого сидел в главном зале Подземелья. С глухим стуком он ударился о полку.

– Вау, спокойно. Почему такое плохое настроение, братишка?

Я поднял взгляд и увидел Людвига, закрывшего за собой дверь.

– Не знал, что ты еще тут.

– Меня и не было, но мама попросила отвести тебя к Манон. Если ты