влажной кирпичной кладке. Зыков, Сидоров и Архип остались по ту сторону перегородки под наблюдением двух мрачных бойцов с винтовками.

Мне нужно было принять лекарства и сохранить жизнь своей группы, но каждое слово, сказанное Тарасову, могло превратить меня из подозрительного пленного в доказанного врага. Одно неточное слово, одна запинка и он пристрелит меня, а моих людей выбросят в какой-нибудь яме во дворе.

Тарасов долго молчал, разглядывая меня в тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на полу. Пламя дрожало, бросая причудливые тени на его лицо. Сверху, сквозь вентиляционную отдушину, глухо доносилось: чужая гортанная речь, лай команд, редкие одиночные выстрелы. Кто-то из бойцов у лаза застыл, вслушиваясь. Облава шла по кварталу, дом за домом. Потом капитан задал первый вопрос:

— Где была взята форма?

— Форму сняли с убитого офицера после боя, как я уже и говорил.

— Почему у группы нет советских документов?

— Документ есть у Зыкова. Мои — в болоте, а Сидоров свои потерял ещё при выходе из окружения, когда прорывался от разбитой роты. Архип не на службе — мы спасли его в одной из деревень, он ветеран первой войны.

Услышанное удивило Тарасова.

— Прохор, — позвал он кого-то.

Через пол минуты показался высоченный рыжий парень, в непонятном кафтане.

— Приведи сюда Зыкова.

Через две минуты старшина стоял рядом со мной. Тарасов велел ему показать документ, тот, разумеется, после моего кивка, показал его, после, я вновь остался наедине с этим капитаном.

— Допустим, документы настоящие, — продолжил он. — Но, откуда ты знаешь немецкий?

Я пожал плечами.

— Учил в школе. Я и порядки их, более-менее знаю. Историю Первой мировой изучал. С тех времён мало что поменялось, те же блокпосты, та же логистика, те же уставы.

— Кто дал тебе право командовать? — Тарасов прищурился.

— С чего вы решили, что я командую?

Он усмехнулся.

— Ты за дурака меня не держи. Я видел, как твои люди слушались тебя у машины. Плюс, не они, а ты в форме унтера. Но, — улыбка ушла с его лица. — Ты слишком молод для командира. И слишком… много знаешь… как мне кажется.

— Моим людям нужен был лидер, и я им стал, — отрезал я. — У них не было выбора, ибо только я понимал, как действовать и как выжить.

Наверху, совсем близко, протопали сапоги — по двору над нами. Тарасов вскинул руку: молчать. Мы замерли, керосинка дрожала, тени застыли. Шаги прошли мимо, стихли где-то в стороне. Капитан выдохнул сквозь зубы, покрутил пистолет в руках.

— Стрелять тут нельзя, сам слышишь, — тихо сказал он. — На выстрел они сбегутся. Так что дёрнешься — просто прирежу. Даже так… ну ладно. Откуда ты достал лекарства? За которые так трясешься?

— В немецком хранилище лекарств, — спокойно ответил я. — Мы заехали на территорию больницы, с задней части. Забрались в старое здание склада, прошли через подвалы ну и, обчистили это местечко.

— Откуда ты знаешь про наши подвалы? Откуда узнал точное место? Тоже из школьных учебников? А⁈

Его подозрения были очевидны. Он думал, что я работаю на немцев. Что я — агент, засланный к окруженцам, чтобы выманить их из укрытия. Или перебежчик, торгующий сведениями.

Я осадил его, повысив голос:

— Капитан, я учил немецкий в школе. И изучал историю Первой мировой. О том, где и что находится, я знаю как местный. Я из Гродно. Меня зовут Станислав Ковальчик, я жил на улице Тельмана, дом семнадцать. Мой дедушка…

— Остановись, — перебил меня Тарасов. — Лекарства. Меня именно это волнует! Мы прошерстили всю больницу, но не нашли аптечного пункта. Но ты, с первой попытки, сразу попал куда нужно. Как⁈

— Удача, — сухо заявил я.

Тарасов молчал, сверля меня взглядом. Он был умным человеком, несмотря на подозрения. Он видел, что я не вру. Но доверие — роскошь, которую он не мог себе позволить.

— Я предлагаю свою помощь, — продолжил я, видя его нерешительность. — У вас есть раненые. У меня есть лекарства. Я могу помочь им, и мы можем сражаться против немцев вместе.

Тарасов опустил взгляд на пистолет, потом снова посмотрел на меня.

— Лекарства, — повторил он. — Показывай.

Когда я достал все из вещмешка, Тарасов посмотрел на содержимое с подозрением.

— И что это?

— Медикаменты, — сказал я. — Вот это, — я достал коробку сульфаниламида, открыл её, достал один пакетик с серо-белым порошком. — Немецкий порошок. От заражения крови, от гнилой раны. Присыпал рану — и нагноение отступает, жар спадает. У них им раненых спасают.

— И чем он поможет?

— Тебе, — я кивнул на капитана. — Снимет всю эту дрянь, с раны, — указал на плечо. — А мне он поможет справиться с моей болячкой. Именно из-за неё мы и рискнули проникнуть в больницу.

— Тогда, — улыбнулся Тарасов. — Лечись, а я посмотрю, что с тобой будет.

Пф. Да легко!

Я разорвал бумагу и высыпал порошок на язык. Он был горьковатым… затем запил его водой из фляги. Первый шаг сделан — но чуда ждать глупо. Порошок не пуля, его так просто не выдернешь: подействует, если подействует, не раньше чем к утру. Осталось одно — продержаться.

Затем я повернулся к Тарасову.

— Как видишь, я не умер, — улыбнулся я. — Тебя лечим? Твою рану, то есть?

— Попробуем.

— Хорошо, снимай рубаху, — приказал я. — Или пусть твои люди помогут.

Тарасов удивлённо посмотрел на меня, но кивнул одному из бойцов, тот помог ему стянуть гимнастёрку. Когда я увидел рану, ну… и сам всё понял. Да, несомненно, рана выглядела скверно, но, пуля прошла навылет. Проблема была именно в воспалённом выходном отверстии. Края раны были красными и с гноем.

— Принесите мне кипяток и чистую ткань, — потребовал я. — Спирт у меня есть.

Боец, помогавший стянуть гимнастёрку не стал подчиняться мне, но после кивка Тарасова, тут же рванул за нужным. Через несколько минут мне принесли закопчённую алюминиевую кружку с кипятком и полосу белой ткани.

— Крепись, — только и сказал я капитану.

После, промыл рану спиртом, отчего капитан Тарасов побледнел и вцепился в ящик, на котором он сидел. Затем обсушил края и засыпал рану сульфаниламидом. Порошок покрыл воспалённую ткань белой плёнкой. Я забинтовал плечо чистой тканью.

— Доза на сегодня, — сказал я, убирая коробку. — Завтра повторим. Если переживёшь ночь, будешь жить.

Свой порошок я принял ещё раньше — но легче не становилось, да и не станет к утру, я знал это лучше всех. Между мной и ямой во дворе теперь стояли одна коробка немецких пакетиков да одна долгая ночь.

Но додумать эту мысль я не успел. За той самой заваленной стеной, в глубине, глухо, но ясно