– Знаете, я замужем не за вами… пока что!

Он рассеянно зашагал по комнате, затем вернулся и в ярости уселся напротив нее.

– Неужели вы не видите, что этот человек делает все возможное, чтобы поставить вас в глупое положение?

Она не сводила с него полного веселья взгляда.

– Вы считаете, это так просто?

Кончики его ушей побагровели.

– Иногда мне кажется, проклятым учителишкам танцев добиться этого проще, чем одному из нас.

Ундина продолжала улыбаться, но вдруг помрачнела.

– Какая разница, что я делаю и чего не делаю, если Ральф велел мне через неделю возвращаться домой?

– Велел возвращаться? – Его лицо переменилось. – Но вы ведь не поедете?

– Зачем так говорить? Какой в этом смысл? – Она разочарованно усмехнулась. – Я жена бедняка, мне недоступно то, что доступно моим друзьям. Ральф хочет моего возвращения не потому, что любит меня, а лишь потому, что не может позволить мне остаться!

Волнение Ван Дегена нарастало.

– Но вы не должны уезжать – это смешно! Почему такая женщина, как вы, должна чем-то жертвовать, когда кучка зануд получает все, чего желает? К тому же вы не можете вот так меня бросить! Ведь на следующей неделе мы все едем в Экс и, может быть, заглянем в Италию…

– Ах, Италия… – с тоской пробормотала она.

Он придвинулся ближе и взял ее за руки.

– Вам бы это понравилось, не так ли? По крайней мере до Венеции, а в августе – в Трувиль. Вы ведь не бывали в Трувиле? Там очень веселое сборище и отличные автопробеги по Нормандии. Только скажите, я сниму там виллу, вместо того чтобы ехать в Ньюпорт. И подготовлю «Колдунью», чтобы вы могли устраивать на ней вечеринки и кататься куда захотите, в Шотландию или Норвегию… – Он навис над ней. – Не ужинайте сегодня с Шеллем! Идемте со мной, и мы все обговорим, а на следующей неделе поедем в Трувиль, выберем виллу.

Сердце Ундины колотилось, но, как ни странно, она ясно чувствовала, что сумеет постоять за себя. Из-за этого ощущения безопасности она позволила Ван Дегену и дальше держать ее за руки. Так, вероятно, чувствовал себя мистер Спрэгг в самый напряженный час движения за чистую воду. Она подалась вперед, чуть согнув руки и держа поклонника на расстоянии.

– Поцелуйте меня на прощание, Питер. Я отплываю в среду, – сказала она.

Она впервые позволила ему поцелуй и, когда его лицо приблизилось к ней и бросило на нее тень, едва не отпрянула. Но ее телесные реакции никогда не были особенно сильны: она всегда смутно удивлялась, почему люди «раздували из этого такое», почему так страстно поддерживали или осуждали подобные проявления чувств. Ее холодный дух будто смотрел со стороны и управлял ее ощущениями, позволяя оценивать силу вызванных ею эмоций.

Она повернулась и посмотрела на часы.

– Вам пора. Я опаздываю на ужин.

– Пора… после такого? – Он сжал ее в объятиях и потребовал: – Поцелуйте меня еще раз.

Удивительно, как хорошо она держала себя в руках – как легко могла выскользнуть из его хватки! Любым влюбленным мужчиной можно управлять, как ребенком…

– Не будьте глупцом, Питер; думаете, я бы стала вас целовать, если бы…

– Если бы что – что – что? – возбужденно повторял он, не слушая ее.

Она поняла: чтобы он прислушался, необходимо увеличить расстояние между ними, поэтому встала и отошла на другой конец комнаты. У камина она повернулась и добавила:

– Если бы мы не прощались.

– Прощаться – сейчас? Зачем так говорить? – Он вскочил с дивана и пошел за ней. – Послушайте, Ундина, ради вас я готов на все; только не говорите об отъезде! Я буду вести себя прилично, только останьтесь. Уговорю Берту Шэллум составить вам компанию летом; сниму дом в Трувиле и заставлю жену приехать. Черт подери, скажите лишь слово, и она приедет! Только будьте ко мне хоть немного благосклонны!

Она по-прежнему стояла перед ним молча, понимая, что ее неумолимые брови и поджатые губы удержат его столько, сколько она пожелает.

– В чем дело, Ундина? Почему вы не отвечаете? Вы же знаете: вы не можете вернуться к этой смертельной тоске!

Она окинула его негодующим взглядом.

– Но и жить так, как сейчас, я не могу. Мне это противно – так же противно, как там. Если не вернусь домой, придется искать иной выход.

– Что вы имеете в виду? Какой выход? – Она молчала, и он настойчиво спросил: – Вы действительно думаете выйти замуж за Шелля?

Она вздрогнула, словно он выдал ее тайну.

– Я вас не прощу, если будете об этом говорить…

– Милостивый боже! Милостивый боже! – застонал он.

Она не двигалась, только опустила глаза. Он подошел к ней и развернул так, чтобы она смотрела ему в лицо.

– Ундина, честное слово… Думаете, он на вас женится?

Ее взгляд стал жестче.

– Я не могу обсуждать с вами подобные вещи.

– О, ради всего святого, не говорите таким тоном! Я и сам не знаю, что несу… Но вы не должны калечить свою жизнь во второй раз. Я сделаю все, что пожелаете, клянусь!

В дверь постучали, и они отошли друг от друга. Слуга принес телеграмму.

Взяв узкий голубой листок, Ундина повернулась к свету. Хорошо, что их прервали: она понимала, что стоит на кону, и хотела на минутку остановиться, перевести дух.

Телеграмма была длинной, за подписью Лоры Фэйрфорд. В ней сообщалось, что Ральф внезапно подхватил пневмонию, состояние серьезное и врачи рекомендуют его супруге немедленно вернуться.

Ундине пришлось два-три раза перечитать слова, чтобы понять их, такой хаос царил у нее в голове. Даже разобравшись в них, она не сразу поняла, какое значение это имеет для нее лично. Если бы речь шла о ребенке, она соображала бы быстрее. Она никогда не беспокоилась о том, что Пол в ее отсутствие может заболеть, но теперь поняла, что, если бы в телеграмме говорилось о сыне, она бы тут же бросилась к ближайшему пароходу. С Ральфом дело обстояло иначе. Ральф всегда был здоров – она не могла даже представить себе, что он вдруг при смерти и нуждается в ней. Наверное, его мать с сестрой слишком переволновались. Они всегда были подвержены сентиментальным страхам. Тут ей в голову пришло ужасное подозрение: а вдруг телеграмма – лишь уловка, чтобы заманить ее назад? Возможно, ее послали с подачи самого Ральфа! Наверняка Боуэн написал о ней домой, и на Вашингтон-сквер получили какой-то чудовищный отчет о ее похождениях!.. Да, телеграмма – явный отголосок письма Лоры. Мать и дочь придумали ее, чтобы испортить