– Неужели вы считаете, что она может быть как-то причастна?

– Не считаю. Но я ее не видел, а вот вы могли обратить на что-то внимание.

– Думаю, она не имеет к этому отношения.

– Но проверить-то надо.

Таратин понял, что просто препирается – проверить действительно было надо. Через минуту он остался в кабинете один.

Дело заняло у него почти весь день. Он внимательно читал все, что касалось личности жертв и обстоятельств их смерти, и пытался соотнести это с тем образом Андреева, который нарисовала перед ним Мария. В общем, получалось – конечно, после внесения поправки на то, что Мария любила Андреева. А вот Таратин не питал к нему ни малейшей симпатии. А еще Евгению показалось, что тот, кто убивал тогда, довольно сильно отличался от того, кто убивал теперь. Тот убийца испытывал к жертвам личные чувства, он подбирал их, исходя, может, из не самых очевидных, но важных лично для него особенностей. Хотя почему не самых очевидных? Все как раз было очевидно – убийца выбирал молодых женщин и девушек, внешне привлекательных и здоровых (за двумя исключениями). У нынешнего же убийцы не было к жертвам ничего личного. Да, они все были молоды и здоровы, но это все, что их объединяло. Убийца или убийцы относились к ним как к скоту.

Дойдя до Юлии Федорцевой, Женя вспомнил слова Марии о певичке, с которой у Андреева якобы был роман. Это убийство действительно выделялось, было наполнено какими-то особыми чувствами. Но кто сказал, что это было следствием каких-то личных отношений? Если Таратин правильно представлял себе Андреева, с того бы сталось влюбиться в артистку мюзик-холла, не сказав ей ни единого слова, и навооброжать себе что угодно.

Евгений, конечно, обратил внимание на противоречия в показаниях Андреева, но если ошибку с алиби нельзя было списать ни на что, кроме разве что путаницы с датами, то ошибка с тем, что Андреев называл Юлию Федорцеву Светланой, как раз вписывалась в размышления Таратина о больной страсти на расстоянии. Андрееву хотелось, чтобы предмет его обожания был Светланой, и он был. И то, что несчастную женщину звали совсем по-другому, его не беспокоило.

Далее были показания Марии. Таратин отвлекся на мгновение, но все же заставил себя работать. Белкин был прав – самым простым способом раз и навсегда завершить участие Марии в расследовании была проверка ее показаний.

И все было так, как и ожидал Женя – тогда, десять лет назад, Мария говорила Стрельникову то же, что и ему вчера. Конечно, Стрельников тщательно спрашивал ее о конкретных датах и обстоятельствах, но с тех пор прошло десять лет, и неправильно было бы ожидать, что спустя столько лет Мария вспомнит это, а не общие свои впечатления.

И тут Таратин столкнулся с проблемой. Ему Мария сказала, что об аресте Андреева ей сообщил Вернер по телефону, а вот при допросе она говорила, что узнала об его аресте уже после возвращения в Москву. Это была мелочь, сущая мелочь – но все равно это было несоответствие. Это была проблема.

Женя перечитал протокол допроса Марии четыре раза. Все было так, все соответствовало ее вчерашним словам. Кроме вот этого момента – про звонок Вернера. И еще одна – не проблема, но странность – тогда, в разговоре со Стрельниковым, Мария вообще ни разу не упомянула профессора Вернера – как будто его не существовало. Но он не выглядел какой-то фигурой умолчания – ее показания были логичны и правдивы и без него, однако это отличалось от того, что она говорила вчера. Более того, профессор Вернер вообще не упоминался в деле. И вот в этом контексте он уже был фигурой умолчания, «серым пятном». У него должны были взять показания – ведь он был из ближнего круга общения Андреева. А его даже не упоминали. Ни сам Андреев, ни Мария, ни кто другой…

В пять часов Таратин снова был у Института мозга. Он не стал заходить внутрь и вообще держался несколько в стороне. Наверное, просто хотел стать для нее неожиданностью. Нужно было разрушить сомнение, нужно было восстановить то представление, которое сложилось у него о ней вчера.

Марии все не было, и в конце концов он понял, что она не выйдет – ее вообще не было в институте. А с утра она говорила, что собирается на службу…

Окна ее квартиры были темны. Для сна час был еще ранний, поэтому, если бы Мария была дома, окна бы светились. Нужно было уйти, но Женя не смог уйти вчера – не смог уйти и сегодня.

Он отошел от подъезда и присел на лавочку. Через полчаса, замерзнув, встал и начал ходить, чтобы немного согреться. Евгений промерзал уже второй день подряд – так недалеко было и заболеть. Пожалуй, завтра стоило хотя бы теплую рубаху надеть. А ведь он уже вторые сутки не был дома, но как раз это ни у кого не должно было вызвать тревоги – соседи знали, что он милиционер.

Наконец, он заметил ее. Было уже больше девяти часов вечера. Таратину захотелось тут же подойти к ней, заговорить, но он остановил себя – не стал ее пугать и решил выждать пятнадцать минут. Затем подождал еще пять, неотрывно глядя на ее окна, в которых теперь горел свет.

Мария открыла довольно быстро. Она уже была в домашнем халате. От нее пахло теплом. Кажется, она была немного навеселе. За первым удивлением последовала улыбка.

– Ты…

Таратин вошел без приглашения и спросил:

– Как прошел день?

Улыбка осталась на ее лице, но взгляд стал серьезным и прищуренным.

– Тяжело. Во второй половине дня моего начальника вызвали в Наркомпрос, пришлось ехать с ним. Там в пустопорожней болтовне пришлось просидеть четыре часа. Затем позвали в ресторан, и было неудобно отказываться.

– Начальник?

– Вообще-то, это тебя не касается, но если уж тебе так интересно, нет, не начальник – товарищ Кульбакин из Наркомпроса. И позвал он не только меня – нас было семь человек. Все, допрос окончен?

– Десять лет назад ты сказала во время допроса, что узнала об аресте Андреева только по возвращении в Москву. А мне ты вчера сказала, что тебе об этом сообщил Вернер по телефону.

– Ну, вообще-то, десять лет – это большой срок, могла что-то и перепутать.

Она врала, и это было хорошо видно. Таратин расправил плечи и надвинулся на нее. Марию это не испугало, во всяком случае, она