– Почему вы здесь? – прошептала она Хельмуту. – Я думала, вас послали на Восточный фронт.

– Так и было. Я воевал там больше года. Это был кошмар. – Он поднял руку, и она увидела, что у Хельмута не хватает двух пальцев. – Обморожение. Никогда в жизни так не мерз. Я бы умер, если бы одна девушка не дала мне соломы, положить под одежду, но все равно было очень холодно. Тем не менее я дожил до весны, а потом…

– А потом? – поторопила она. Времени у них было немного.

– Потом меня арестовали за измену.

– Что же вы сделали?

Он пожал плечами.

– Поделился хлебом с русским военнопленным.

– Но это же просто…

– Сострадание? Не для нацистов. Меня избили и затолкали в поезд вместе с моими «друзьями». Так я оказался здесь.

– Мне очень жаль.

– Я сам виноват. Я был на их стороне. На стороне их отвратительной идеологии.

– Вы пытались спасти Кристоса, Хельмут. Вы…

– Слишком поздно. Мы поверили Гитлеру – все мы. Позволили ему подняться после «унижения» Великой войны – которую сами же и развязали! Позволили командовать нами. Убедить, что мы лучше остальных народов. Нам хотелось кого-то обвинить в своих неудачах, и мы обвинили вас, евреев, хотя сами были виноваты. Это была наша вина!

Он глухо застонал, и Льеке погладила его по плечу в попытке утешить. Но тут кто-то выкрикнул:

– Эй ты, платье в горошек! Что это ты делаешь?

Один из охранников шагнул к ним, но тут же отступил:

– Господи боже, что за вонь! Вы все – грязные свиньи.

– Вы сами стали бы свиньями в таких условиях, – выпалил Хельмут в ответ.

Охранники бросились к нему, занося приклады винтовок.

– Беги, – шепнул он Льеке и добавил настойчиво: – Пожалуйста!

Хельмут оттолкнул ее в сторону, и нацисты набросились на него. В его глазах Льеке заметила мрачное упорство. Хельмут приехал в Салоники юным идеалистом; теперь же он был разочарованным, ожесточенным мужчиной, готовым принимать на себя наказания за грехи мира. И хотя отстаивание обычных человеческих прав не должно приводить в концлагерь, туда не должна приводить и национальность. Нацистский режим несправедлив ко всем – конечно, кроме нацистов.

Льеке побежала обратно в контору и, скользнув за свой стол, наклонилась рассказать матери, что Хельмут здесь, но внезапно во дворе загремели фанфары. Все, даже фрау Грюнвальд, бросились к окнам: на территорию лагеря медленно, как на параде, въезжал грузовик.

– Это уже начальство? – в ужасе вскричала капо.

Она поглядела в сторону уборной, где, слава господу, уже прекратились звуки побоев. Охрана, очевидно, тоже отвлеклась на неожиданное зрелище. Но грузовик привез не инспекцию.

К задней стенке кузова, в разорванной одежде и с окровавленными лицами, были стоймя привязаны двое – мужчина и женщина. У них на шеях висели наскоро надписанные таблички: Ich habe versucht zu fliehen. «Я пытался сбежать».

– Нет! – в ужасе прошептала Льеке. – Боже, только не это!

– Поймали! – радостно выкрикнул охранник, врываясь в контору и потрясая ружьем. – Мы поймали предателей, которые пытались сбежать, и теперь они поплатятся.

– Где их нашли? – спросила фрау Грюнвальд.

– В Бескидах, в горах, за два километра от словацкой границы. Их заметил кое-кто в продуктовом магазине – он теперь получит медаль, везучий ублюдок!

Два километра! Так близко! Льеке была не в силах отвлечься и не слушать, хотя не желала знать, как все произошло. Мала и Эдек отсутствовали почти две недели. Все давно решили, что побег удался, и вот теперь они вернулись, доказав своей кровью и слезами, что свободы на свете больше не существует.

Хотя нет, слез не было. Оба, Мала и Эдек, держали головы высоко. Их глаза распухли от синяков, окровавленные конечности тряслись в такт движению грузовика, но пальцы связанных рук были сцеплены – влюбленные держались друг за друга в отчаянной гордости. Льеке могла лишь надеяться, что они насладились двумя драгоценными неделями вместе, потому что грузовик направлялся к Блоку 11 и их конец был близок. Не будь ее желудок пуст, Льеке опять стошнило бы на проклятое платье в горошек.

Неделями они слышали крики. Наверняка эсэсовцы пытали этих самых знаменитых беглецов на верхнем этаже Блока 11, чтобы ужасные звуки разносились по всему лагерю. Они слушали крики и сами дрожали. Но еще они слушали в ночной тишине звуки их песен – песен о любви на разных языках. Вел уверенный альт; слабый дискант подпевал ему. Потом все смолкало, и лагерь решал, что беглецы мертвы, пока однажды, когда лето надежд сменилось осенью разочарований, по Гауптлагерю не распространили приказ: всем заключенным маршем проследовать в Биркенау на публичную казнь.

Малу и Эдека держали в живых только чтобы убить – и заставить всех до единого в лагере смотреть на это.

Глава 26. Сентябрь 1944 года. Наоми

Наоми жалась к Ане и Эстер, сгорбившись под моросящим дождем и глядя на виселицу, четко вырисовывавшуюся на фоне серого неба. До них уже дошло известие, что утром в мужском лагере повесили Эдека; теперь наступала очередь Малы.

– Заключенные, внимание!

Все подчинились: не ради своих конвоиров, а ради женщины, которую вытолкнули из грузовика перед ними. На Мале была только тонкая белая комбинация, ноги босые. Но она собрала густые темные волосы в узел на затылке, отчего больше походила на кинозвезду, нежели на заключенную.

Она упала на землю, и двое охранников пинали ее ногами, пока она пыталась встать.

Наоми почувствовала, как Ана рядом с ней содрогнулась, но в следующий миг пожилая дама уже закричала на польском:

– Мы тебя любим, Мала!

Охранники бросились вперед, но не смогли разобрать, чьи это были слова. Мала тем временем поднялась на эшафот с королевской осанкой, – наверняка нацисты этого не ожидали.

– Спасибо, – сказала она, и ее голос, ясный и чистый, разнесся в вечерних сумерках. – Я тоже вас люблю. Прекрасное чувство – любовь, вы согласны? Гораздо более вдохновляющее, чем ненависть.

Охранник толкнул ее к виселице, но она уже сама сделала к ней шаг с горящими глазами.

– Я пыталась сбежать, – продолжала Мала громко. – Пыталась сбежать, и мне не удалось.

Охранники зашикали; Мала выпрямила спину, став еще выше ростом.

– Но удалось другим. Другие выбрались за колючую проволоку и сейчас рассказывают все союзникам. Помощь придет! Она уже идет. Сегодня освободили Париж, и за ним последуют другие города, до самого Берлина. Германия проиграет эту войну.

Мандель взревела от ярости, и охранники схватили Малу, пытаясь засунуть ее голову в петлю, но она отбивалась.

– Они проиграют, потому что они – нелюди, проклятые ублюдки, и Господь заставит их заплатить!

Она оттолкнула охранника, стоявшего справа, и коснулась рукой волос, выхватив из них что-то и быстро, как молния, черкнув по обеим своим рукам над локтями. Кровь брызнула в стороны, ослепительно алая, и словно красные маки расцвели на ее белой сорочке и запятнали потрясенные лица охранников.

– Мала! – позвала Эстер напевным голосом.

Наоми оглянулась на