его в чистоте и порядке приходится штату из четырех служанок и садовника, никогда мне не нравился. Из каждой комнаты так и несет грехом. Муж думает, мне ничего не известно, но я прекрасно знаю его истинное предназначение: этот дом был спроектирован и построен как бордель. Высшего разряда, разумеется, но все же. Иначе к чему эти бесчисленные ванные комнаты, к чему непристойные фрески на стенах верхнего этажа? А чучела павлинов на консолях? Или гигантский зал на первом этаже, с роялем и диванами вдоль стен? Или статуи обнаженных женщин, поддерживающие алебастровые светильники на каждой лестничной площадке? Я, конечно, велела немедленно снести их на чердак, а непристойные росписи забелить – не хотела, чтобы мои дети росли, глядя на подобные непотребства.

Муж говорит, какой-то чудаковатый миллионер возводил эту виллу для своей семьи, а вовсе не в качестве публичного дома, но быстро разочаровался. Потому-то нам и удалось заполучить ее по сходной цене. Но я знаю: это ложь, чтобы заставить меня смириться.

Я предпочла бы тот домик на окраине столицы, что мы построили своими руками на пустоши, когда только перебрались на Сардинию: простой, невзрачный, но вполне подходящий для порядочной семьи. Там не было ванной в каждой спальне: нам хватало одного кованого умывальника, а горячую воду мы носили из кухни. Или та хижина в Оропе, где мы, прежде чем уехать из Пьемонта, ютились втроем на втором этаже, а на первом – коровы: зато зимой они нас согревали. Мне претит быть синьорой, ведь я родилась крестьянкой. И крестьянкой богобоязненной. Стоит только подумать, что в этой роскошной кровати из драгоценного ореха в стиле бидермейер, где мы каждую ночь целомудренно почиваем с мужем, вершился разврат, какого и представить невозможно, я мигом обмираю, словно уже и сама подлежу геенне огненной. Порой мне чудится, будто снизу, с первого этажа, доносятся сладострастные звуки аргентинского танго, а из спален – смешки, шепот, скрип кроватей, чувственные ароматы… С год назад у меня, помимо моей воли, стали возникать странные желания, от которых так трудно избавиться, сколько ни говори себе, что ты давно уже всего лишь дряхлая старуха, и даже если бы захотела… А признаться в этом на исповеди у меня не хватает духу. Я просила приходского священника очистить дом от этих греховных сущностей, но он отказался. Сказал, что обряд экзорцизма проводят только ради изгнания дьявола, а для согрешивших против шестой заповеди достаточно мессы и пожертвования Святой Церкви. Потом покадил немного ладаном, просто чтобы меня успокоить, да только я по-прежнему чувствую повсюду запах разврата. Знаю, обращаться к сомнамбуле тоже грех, но, если она сумеет подсказать, как чистотой помыслов одолеть это беспокойное присутствие, уверена, Господь меня простит. Если, конечно, та женщина не обманщица, не мошенница… Но что я теряю, испытав ее?

* * *

Терзавшие синьору Марианну помыслы тоже были тайными, сокровенными, поэтому Офелия не могла ни узнать о них в городе, ни даже представить. Сведения, которые все-таки ей удалось раздобыть, касались сыновей синьоры. Трое младших, как того и хотел глава семьи, отучившись в лицее, поступили затем в университет. Однако средний из них на досуге самостоятельно освоил скрипку и достиг такого мастерства, что был принят в оркестр Муниципального театра. Поговаривали, будто отец позволил ему это только при условии, что он успешно окончит лицей, после чего поступит на медицинский факультет, к которому, по его словам, чувствовал призвание. В городе над этим чудачеством посмеивались, но вполне добродушно. Цветом волос, ростом и красотой юноша пошел в отца, был приятен в общении, остроумен и нисколько не кичился богатством. Сомнамбула волей-неволей сравнивала Джулио Ардену, сына судьи, изгнанного и забытого, скитающегося по свету, возможно погибшего и даже не оплаканного матерью, с этим юным пьемонтцем, которому снисходительный отец позволил беспрепятственно следовать своим склонностям.

Утро близилось к концу, а сведений, собранных Офелией о двух первых дамах, хватало пока лишь на весьма уклончивые ответы с настолько двусмысленными трактовками, чтобы их было нелегко опровергнуть. Однако сомнамбулу это не тревожило: до сих пор ей всегда удавалось выйти сухой из воды.

6

Чудаковатая семейка

К счастью, о третьей даме, записавшейся на тот день (две ячейки так и остались пустыми), сведений хватало с избытком, хотя в Доноре она уже несколько лет постоянно не жила, а лишь наезжала на каникулы с детьми погостить у родителей. По крови эта синьора была чистейшей доно́ркой, и замуж вышла тоже за донорца, высокопоставленного королевского чиновника, который, впрочем, исполнял свои обязанности по всей Италии и каждые два-три года, по карьерным мотивам, вынужден был вместе с семьей перебираться в новый город – от Сицилии до Тосканы, от Венето до Пьемонта.

В этой паре чудачествами отличалась именно синьора, в то время как ее муж, будучи образцовым королевским чиновником, вел себя безупречно. Впрочем, семейство супруги вообще славилось чудаками. Ее отец, известный адвокат-республиканец, друг и сторонник Мадзини, вопреки устоявшимся повсеместно, в особенности на Юге, обычаям предпочитал сыновьям дочерей, которых к тому же и воспитывал весьма либерально, поощряя среди прочего их интерес к политике, путешествиям, новейшим изобретениям и технологическим открытиям. А в их брачные контракты неизменно включал оговорку, что мужьям не дозволяется, как это было тогда принято, пользоваться приданым: оно оставалось в распоряжении жены. Ходили слухи, что в девичестве сестры унаследовали от дяди-архипресвитера огромное состояние – дома, земли, капитал, – братьям же достались крохи. Однако вражды это не породило: в семье царил лад. Более того, поговаривали, будто синьора Мальвина назвала старшую дочь вычурным именем одной выступавшей в городском кафешантане кокотки, бывшей не слишком тайной любовницей брата. Некоторые даже намекали, что на самом деле девочка – дочь той кокотки от молодого человека, а тетя с согласия мужа лишь выдает ее за свою.

Что касается самой синьоры Мальвины, то кормить грудью она не могла или не хотела, и решение доверить единственного сына кормилице в далекой горной деревушке вызвало в Доноре, где тогда жила семья, невероятный переполох. Супруги отдали малыша сразу после родов, а затем, по неясной причине, так ни разу и не навестили, покуда его, отняв от груди, не привезли домой уже умеющим ходить и жевать. Обеих девочек, напротив, оставили дома с другой кормилицей, которую ласково звали мама Титта, и вообще растили с большой нежностью и снисходительностью. Впоследствии, когда семья начала колесить по Италии, синьора Мальвина, чтобы не огорчать дочерей, настояла на том, чтобы брать с собой на всякое новое место и повышенную по такому случаю до няни в белом переднике маму Титту, хотя та была типичной крестьянкой – грубой, невежественной, строптивой, а когда и вороватой.