— Два вопроса. Первый: сегодня заступает практикантка в отдел ИИ, Лили Лыонг, из Университета Вашингтона. Вы с ней не родственники? Что-то такое говорилось на одном из этапов собеседования.

Присцилла с любопытством поглядела на помощницу.

— Вроде того. Мы с ней дальние родственницы, двоюродные сестры по маме, кажется. Ситуация неловкая, конечно. Проследи, пожалуйста, чтобы у нее было все, что нужно. А какой второй вопрос?

— Не стреляй в гонца. Звонила твоя мама, оставила десять сообщений.

— Моя… мама? — безучастно переспросила Присцилла, как будто не поверила своим ушам, развернулась на стуле и посмотрела на Грейс в упор.

Помощница кивнула:

— Это, конечно, не мое дело, но когда вы с ней общались в последний раз? Мне показалось, она сама не своя.

Присцилла открыла рот, но тут же закрыла его, потому что поняла: она не помнит. Числа, даты, события, расписания у нее в голове сменяли друг друга, как ячейки на перекидном табло.

— Может, год назад, — пробормотала она тихонько, чтобы Грейс не услышала. Ее обуревали стыд, потрясение и облегчение. — Что за сообщения?

Грейс помедлила, а потом, волнуясь, зачитала текст, записанный на нескольких стикерах. Одно сообщение было хуже другого:

— Несколько раз спросила, жива ли ты вообще. Назвала тебя неблагодарной дочерью, потому что ты до сих пор ей не перезвонила. Потом оставила еще одно сообщение с просьбой перестать носить вьетнамки, потому что от них развивается рак. Перезвонила и потребовала не рвать с Марком, иначе ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Есть еще, я могу прочитать и их тоже… — Она осеклась, помахав стопкой стикеров, как белым флагом. Только бы не попасть между молотом и наковальней.

От последнего сообщения у Присциллы все тело закололо иголками. Она вспомнила, почему не разговаривала с матерью почти год. Ей до смерти надоело выслушивать, почему Марк ей не пара; хотелось даже поскорее выйти за него, и вот тогда-то мать поймет, что не права! Присцилла вздохнула и опять поглядела на воду, представляя, как нежится на пляже где-нибудь на Бали. Они с матерью постоянно ссорятся. Ни разу она не сказала Присцилле, что гордится ею или что любит.

— Ты объяснила ей, что все утро у меня были совещания? — спросила Присцилла механическим, как у робота, голосом. Инстинкты старшей дочери из азиатской семьи одержали над ней верх, хотя всю свою жизнь она подавляла их.

— Она потребовала доказательств, поэтому я отправила ей скриншот твоего календаря, но она стала звонить в перерывах. — Грейс помедлила. — Тон у нее был серьезный. Как будто у нее ЧП.

— Вечно у нее какое-нибудь ЧП, — буркнула Присцилла, а хотелось орать в подушку.

Ее передернуло от детских воспоминаний: мать частенько ругалась с продавцами в продуктовом магазине, потому что они отказывались принимать ее купоны с истекшим сроком годности, и просила Присциллу объяснить им по-английски, что они обязаны принять купоны, потому что у нее ЧП!

Когда они виделись в последний раз дома у матери в округе Ориндж, между ними произошла настоящая словесная пикировка. Кухонный остров единственной линией обороны разделял двух упрямиц с одинаковыми глазами и густыми волосами. Мать яростно кромсала фрукты, а Присцилла мерила комнату шагами, то и дело прихлебывая из третьего по счету бокала красного вина. Из старенького телевизора с антенной, обмотанной фольгой, фоном ревела китайская мыльная опера на исторический сюжет.

Ругались, как обычно, из-за Марка. Присцилла с тремя ступенями высшего образования против матери, еле-еле окончившей школу. Дочь пыталась отвечать по-вьетнамски, который знала на уровне третьего класса, и как будто опять стала маленькой девочкой.

— Почему ты до сих пор живешь с этим белым? — орала мать. — Сама понимаешь, он тебе не пара!

— Ты совсем не знаешь Марка! Не знаешь, что он за человек! Ты всю жизнь указываешь, с кем мне быть. С вьетнамцами встречаться нельзя, с белыми нельзя, с черными — опять нельзя! Тот слишком бедный, этот слишком старый! Да тебя послушать — мне вообще никто не пара! При этом ты ждешь — ждешь! — что я выйду замуж и рожу детей! — голосила в ответ Присцилла. — Марк хороший человек. Мы поддерживаем друг друга. Он понимает, чем я зарабатываю на жизнь, я понимаю, чем занимается он. Мы любим друг друга!

— Глупости! В браке не бывает любви! — отрезала мать. — Наша семья проклята! Глупая дочь — мое проклятие!

— Я не ты, ме[6]. Какое счастье, что я — не ты! — Из Присциллы лезли гадкие слова, и она не могла их удержать. Глотнула еще вина, капли побежали по подбородку, ну вылитая злодейка. Зубы наверняка окрасились, вино ударило в голову, и ею овладело неудержимое желание посильнее задеть мать. — То, что в матери мне досталась ты, — вот настоящее проклятье!

Что-то грохнуло и покатилось. Мать уронила тарелку с фруктами, но лицо не выдало ее чувств. Она не бросилась поднимать фрукты. Присцилла ждала, что мать что-нибудь скажет или сделает. Но та молча повернулась к плите и помешала свинину на сковородке, и стало ясно: мать ни за что не будет извиняться. Присцилла с силой опустила бокал на остров и случайно разбила его, красное вино расплескалось по черным и белым плиткам на полу. Она машинально сделала шаг навстречу, хотела, как всегда, попросить прощения первой. Вдруг что-то страшно хрустнуло, и ногу пронзила острая боль. Она посмотрела вниз. Осколки. Присцилла оглядела кухню. Пятна от фруктов, ее кровь и вино перемешались, где что — не отличить. Как речная вода в устье смешивается с морской. Но они с матерью — не река и не море, им никогда не сойтись.

На экране главные герои китайского сериала целовались под дождем, играл гучжэн; мать так и стояла к ней спиной. Место пореза онемело, сердце тоже. Присцилла проглотила извинения.

Она выбежала из дома, чувствуя, как подступает паника. Расхаживая туда-сюда по дорожке возле дома, она достала телефон и позвонила Марку, он ответил сразу же. В груди стало тесно, и она почувствовала облегчение. Марк — ее опора. Если бы мать только знала, каким он бывает в такие моменты! То и дело всхлипывая в трубку, Присцилла рассказала ему, что произошло. Как хорошо снова заговорить по-английски! Какая в этом свобода! Присцилла почувствовала себя собой, а не материнской проекцией. Она — Присцилла Нгуен, старшая дочь, выпускница Уортонской школы бизнеса Калифорнийского университета, генеральный директор собственной компании. Марк не перебивал, не велел успокоиться, не давал плохих советов и не учил жизни. Он молча купил ей билет на ближайший рейс до Сиэтла. Для него она была Присциллой Нгуен, женщиной,