Я только хочу, чтобы мы любили друга, как раньше. Раньше мы были счастливы. А теперь что? Я живу один в Турине. В этом ужасном городе. Я пытаюсь понять твою маму, делаю все, что в моих силах, чтобы ее порадовать, но не могу же я взяться за первую попавшуюся работу! Она говорит, что хочет развестись, что больше меня не любит… Все врет. Я ни за что не подпишу бумаги о разводе. Я должен заставить ее передумать.

Папа шумно дышит. Он удерживает слова, которые рвутся у него изо рта. Хочет их прожевать и не может. Надолго умолкает.

Как она смеет говорить, что наша любовь кончилась? Твоя мама всегда была гадкой лгуньей. У твоей мамы нестабильная психика. Что она себе думает? Что я вот так подожму хвост?

Он садится на кровать, сжимает голову руками, скрестив пальцы на затылке, и после долгого молчания поворачивается ко мне.

Ты скучаешь по маме? А по Ане?

Теперь у него ласковый голос. Я пожимаю плечами. Он смотрит на меня удивленно.

А я по маме очень скучаю.

Я не уверена, что мы говорим об одной и той же маме.

* * *

Опираясь на локоть, папа курит сигарету за сигаретой. Жара такая, что вот-вот растрескаются камни. Окна открыты настежь, в машину врывается ветер. Чтобы слышать музыку, я прибавляю громкость. Кассеты крутятся вовсю. Сторона А, сторона В. Слова песен засели у меня в голове. Я знаю наизусть песни Орнеллы Ванони, особенно «Appuntamento»[16]. Эта песня напоминает мне о маме, как она напевала ее, только вместо слов мычала «м-м-м, м-м-м-м». Но всегда пела припев, его она знала слово в слово. Amore è già tardi e non resisto. Si tu non arrive non esisto. Non esisto, non esisto. Моя любовь, уже поздно, и я не сопротивляюсь. Если ты не придешь, я не существую, я не существую.

Я часто перематываю ее и слушаю подряд, раз за разом.

Папа, я хочу есть.

Издали мост-ресторан «Автогриля» в Кантагалло выглядит легкими-легкими линиями над автострадой. Как будто насекомое, паук в профиль, только на двух ногах. Мы садимся за столик в ресторане на втором этаже. Папа смотрит сквозь стеклянную стену на проезжающие машины. И куда они едут, все эти люди? Можно подумать, что мы на корабле, правда? Ох, какое море бетона… Подумать только, эту станцию обслуживания открыл архиепископ Болоньи! В своей речи он сравнил эту дорогу с той, что соединяет Галилею с Иерусалимом… пф-ф-ф. Сколько же глупостей наслушаешься, уши вянут!

Он ковыряет вилкой остывшую еду, отодвигает тарелку и заказывает виски. На лице у него облегчение. Я что-то ем, а папа оглядывается через плечо, поправляет очки на носу, закуривает сигарету. Мимо идет женщина, папа провожает ее глазами. Подходит официант. Еще виски, еще виски, еще виски.

Где мы будем сегодня ночевать? Через час он скажет, что ему надо вздремнуть, или же пробки, запах свежего асфальта, лопасти экскаватора, ремонтные работы заставят нас свернуть на другое шоссе.

* * *

Папа любит водить машину и иногда длит это удовольствие, сколько может, до поздней ночи. Окутанные тьмой, мы слушаем «Му Funny Valentine». Папа эту песню обожает. Он обожает джаз. Его надо включать ночью, говорит он, так лучше слышны ноты.

Этому человеку, наверное, было очень одиноко, продолжает папа, закуривая сигарету. И грустно. Ты слышишь его одиночество, Илария?

Голос напоминает мне тальк, бархат, и когда я смотрю прямо перед собой, темнота поглощает все, кроме высоченных стволов, чернеющих по обе стороны шоссе. Все тонет в ней, и мои воспоминания тоже.

Чем дальше мы от Женевы, тем больше мне кажется, будто я иду с завязанными глазами по коридору.

В голове крутятся слова, которых я больше не слышу: «Уберись в своей комнате», «Почисти зубы», «Садись за стол, пора обедать». Эти короткие фразы связывают меня с домом, с прежней жизнью. Я пытаюсь представить себе дорогу в школу, мою парту в классе, принюхиваюсь в поисках запаха мыла у нас дома, хочу увидеть, как расставлена мебель в моей спальне, но что-то мне мешает.

Я упираюсь, выдумываю подробности, чтобы побороть одолевающее меня Сомнение: а существует ли Женева?

Здесь мы под защитой от всего, Илария. Правда? А ты любишь темноту?

О чем ты думаешь, Илария?

* * *

Давай же! Вылезай! Иди разомни ноги.

На игровой площадке папа садится на скамейку и поднимает воротник пиджака. Погода переменилась, сегодня с утра прохладно. Качели, турник, потом я подбегаю к нему.

Понюхай! Я подношу руку к его лицу, чтобы он почувствовал запах ржавого железа на моих ладонях. Никогда больше так не делай. Голос у него сердитый. Он лижет мою ладонь.

Я пячусь. Третьего дня он сам тер ладони о стволы: понюхай, пахнет деревом; о булыжники: понюхай, пахнет камнем; о металл: понюхай, пахнет ржавчиной. Нам было очень весело.

Я снова сажусь на качели, спиной к папе. Подходит маленькая девочка. Хочешь поиграть с нами в кошки-мышки? Другие дети поодаль ждут моего ответа. Я медлю, вытираю слезы. Ладно.

Я прыгаю, перелезаю через препятствия и показываю мою фишку: подвешенную свинью. Теперь я уже не боюсь отпустить руки.

Ты живешь во Флоренции?

Нет.

А где?

Все глаза устремлены на меня, и я не знаю, что ответить. Мне хочется показать на машину, но что-то сдерживает.

Я живу в Швейцарии. А вы?

А мы живем в Таранто. В каком ты классе?

Дети, сюда! Мы уезжаем! Родители хотят ехать дальше. Я смотрю им вслед.

А я больше не пойду в школу?

Папа смотрит на кончик сигареты, глубоко затягивается и долго не выдыхает дым.

Знаешь, Илария, сейчас есть более важные вещи. Мы с мамой решили, что ты еще немного побудешь со мной. Дым вырывается у него изо рта маленькими облачками. Ты понимаешь?

Я не смею сказать «нет», не смею сказать, что не понимаю, что мне до лампочки важные вещи. Я хочу в школу, хочу играть с подружками, ходить на дни рождения, на гимнастику. Хочу прыгать и кувыркаться, упражняться на бревне и быть как Надя Команечи. Я хочу домой. Но при мысли, что я расстанусь с папой, все внутри холодеет. Не могу же я оставить его одного. Я смотрю ему в лицо, сажусь рядом, кладу голову ему на плечо и просовываю руку под локоть. Папа гладит меня по щеке и щиплет