Мне прилетел удар булавой в шлем, и по ушам разнёсся звон колокола. Я успел отмахнуться и отогнать вольного ратника назад. И только через несколько мгновений понял, что колокола звенели не только в моей голове.

А затем земля медленно завибрировала.

Мы с Олафом переглянулись прямо во время боя. Звук прошёл сквозь камень и отозвался вибрацией в ступнях, прежде чем достиг ушей. Я сразу узнал его, это была не магия.

Конница, много конницы.

За спинами мятежников вспыхнула синяя аура, их командир услышал то же, что и мы. Я поднырнул под саблю бойца напротив и вогнал клинок ему в подбородок, крутанулся вокруг своей оси, прикрыл почти выдохшегося Громова от удара щитом. В итоге сам покатился по земле, тут же вскочил на ноги и бросился вперёд.

Вот только линия врага сдвинулась. Мятежники принялись оттягиваться назад, к узким улицам. Давление, накрывающее площадь, медленно отступало. Никто из защитников не бросился вперёд догонять бойцов противника, и никто из командиров не смог бы обвинить их в этом. Мы все едва держались на ногах, ауры почти погасли, все на площади были изранены и измотаны, но и отступать никто тоже не собирался.

Я держал позицию, пока последний мятежник не покинул площадь, и только затем я опустил клинки и немного подышал. Левое лёгкое тут же укололо болью. Вибрация тем временем всё приближалась и приближалась, пока неподалёку не раздались звуки кавалерийского боя.

Савелий исчез ненадолго и вернулся чуть позже с новостями. Но все и так понимали: сигнал дали свои, и сейчас конница, пришедшая на помощь, громила растянувшихся и застрявших в городе мятежников.

Я опёрся на клинки. Савелий подошёл ко мне и сказал:

— Цесаревич Георгий с личной стражей уже у бреши, подкрепление давит мятежников с той стороны.

Он произнёс это без всякой интонации, как простой факт.

— Вылазка начнётся через двадцать минут, — добавил он.

Я посмотрел на свой отряд. Ярослава сидела на земле, её локти лежали на коленях, а голова была опущена. Рыжие волосы слиплись от крови и пота, и она тяжело дышала. Иван стоял, прислонившись спиной к стене дома, и смотрел в небо. Соловьёв сидел на крыше, свесив ноги, жевал кусок вяленого мяса и смотрел куда-то за горизонт. Громов блевал не разгибаясь. Только Олаф стоял рядом и как будто ждал моего решения.

— Мы не идём, — коротко произнёс я.

Никто не стал спорить.

Я подошёл к Ярославе и обработал ей рану зельем лечения, она с трудом выпила вторую половину флакона.

А затем усталость от боя накрыла меня, и я сам сел на холодный камень. Сердце бешено колотилось, всё болело, а в голове не было ни одной мысли.

Звуки начинающейся вылазки пронеслись через Ярмут пятнадцатью минутами позже. На улице появились всадники с имперскими знамёнами, они проскочили мимо нас, не останавливаясь. Бойцы начали оказывать первую помощь друг другу, по крайней мере те, кто могли стоять на ногах. Я и сам выпил зелье лечения и не знаю, сколько времени прошло перед тем, как я поднялся на ноги.

Город после отхода мятежников медленно возвращался к жизни. На верхнем этаже здания напротив открылась ставня. Крышу этого дома ополченцы-лучники использовали как боевую позицию. В зазоре появилось детское лицо. Молодой мальчишка посмотрел на площадь, на тела, на обломки, на кровь на булыжниках, на измученных бойцов, сидящих у стен, и ставня тут же закрылась снова.

На улицу несмело начали выбираться местные. Пожилая женщина появилась у колодца, она набрала воды и принялась помогать делать перевязки. Дым от горящих крыш всё ещё поднимался, но никто с этим ничего сделать не мог. Все силы сейчас были заняты тем, чтобы отогнать мятежников подальше.

Уже к вечеру силы мятежников отступили от Ярмута на позиции, находившиеся ближе к горным перевалам. Цена осады для мятежников была реальной, а за последний штурм они заплатили особенно дорого. На башнях и домах поднялись имперские флаги. Только не на восточных воротах, они так и остались провалом в стене.

Я сидел наверху, там, где ещё совсем недавно защитники Ярмута бились насмерть с мятежниками. Я свесил ноги вниз, на мне были простые штаны из сукна, удобные сапоги и рубаха. Вечерний холод забирался под рубаху, даже несмотря на моё перебинтованное тело. От меня воняло лечебными мазями, а в животе бурлило большое количество лечебных зелий.

Впервые за много недель я не видел костров мятежников и осадных орудий.

Я не чувствовал присутствия вражеских ратников. Внизу стучали молотки рабочих, слышались голоса и команды, по улицам мельтешили местные жители, которые потихоньку старались вернуться к обычной жизни. Осада закончилась, но не все ещё это понимали, а оценить ущерб, нанесённый Ярмуту и Ордену, ещё только предстояло.

Я услышал шаги и кряхтение на лестнице позади себя. Я обернулся. Я ожидал увидеть кого угодно. Олафа, Ярославу или кого-нибудь ещё из отряда. Может быть, Агату или кого-то из инструкторов. Но наверх ко мне поднялся тот человек, кого я видел всего пару раз, но запомнил, притом по имени. Арсений Кнутов.

Он механически поправил волосы, зализанные назад. На этот раз у него не было серебряной цепи на воротнике. Он подошёл к краю стены и опёрся на зубья. Он тоже какое-то время смотрел на земли до самого горизонта, не говоря ни слова.

Я молчал, он тоже.

Через какое-то время он залез за пазуху сюртука, извлёк конверт и протянул его мне. Конверт был из имперской бумаги, с двумя печатями. Одну я не узнал, а вот вторая совершенно точно была имперской, из тех, что использовала личная канцелярия императора. Я уже видел её на приказе о получении специальных припасов, которые нам тогда выделил цесаревич Георгий.

Я посмотрел на обе печати, а затем на Кнутова.

— Меня попросили доставить это вам лично, — сказал он.

Его голос оказался веселее, чем я думал.

— Содержания я, — Кнутов вздохнул, — к сожалению, не знаю. Но у меня есть к вам свои вопросы, отдельные от этого послания.

Он выдержал небольшую паузу.

— Но они могут подождать, пока вы прочтёте.

Я тем временем сломал печать, открыл конверт и пробежался глазами по тексту. Моё лицо не изменилось, ни один мускул не дрогнул. Я проверил обратную сторону, а затем снова перечитал текст. На бумаге было выведено всего две строчки и подпись.

Я сложил письмо и спрятал его в карман.

Посмотрел на ожидающего аудитора и холодно произнёс:

— Задавать мне вопросы больше не в ваших полномочиях.