День за днем меня очаровывает именно безлюдность этого края. А еще то, как ветер гоняет свет и разбрасывает его по утесам дрожащими переменчивыми узорами цвета и тени. Я дышу. Мой разум разжимается, как кулак, и опустошается. Я не думаю о нем. Я езжу на машине, гуляю, рисую, и я – не та женщина, которую сделал он.

Я превращаю «Форд» в передвижную студию. Раскручиваю болты, разворачиваю переднее сиденье и устанавливаю на него холст. Сажусь на заднем сиденье и пишу. Даже холст тридцать на сорок дюймов[24] умещается. Свет вливается через окно.

Однажды утром я выезжаю из Алькальде в сторону Абикиу и дальше на север – маршрут, по которому я ездила в прошлом году и который мне знаком: бледные песчаные шпили и черные столовые горы. Дорога кружит, поднимается все выше и наконец выходит на широкое плато.

Я пишу расстояние. Не силуэт на этом расстоянии, не гору, не церковь, не крест. Само расстояние. Горизонт – линия за линией. Сиена натуральная, умбра жженая, охра, золото – цвета стекают с кисти и превращаются в опаленную светом почву.

Есть какое-то безвременье в том, как свет здесь заливает землю. Пока я работаю, воздух начинает пульсировать, годы сжимаются в мгновенье, оттенки неба и земли перемешиваются. Как же просто тогда становится убирать с увиденного лишние детали – деревья, камни, кусты и заросли шалфея, и тогда остаются лишь длинные объединенные формы неба и земли и ощущение того, как туда несется мое сознание. Проходят часы, высыхают губы, на щеках собирается тонкий слой пыли, ботинки пропитаны ею насквозь, а кисть все летает по холсту. Тонкая белая линия далеко-далеко, едва различимая, – то ли отражение на воде, то ли ответ – разреженный свет за пределами времени.

После ужина в тот вечер я разбираю свои находки – цветы, камни, кости, скопления окаменелых ракушек возрастом сотни тысяч лет, на которых до сих пор сохраняется темно-синий след моря. Я очищаю тряпочкой крупный бараний череп, стираю песок с глазниц. Пробегаю пальцами по сухим плоским граням поверхности, грубой и серой в уголках. Стопка его писем на другом краю стола кажется в сравнении с черепом совсем невесомой.

Я выхожу во двор полежать на скамейке и посмотреть сквозь лабиринт ветвей на звезды. В здешней ночи есть какой-то исступленный восторг. И невозможно избежать ощущения, будто где-то там, в складках космических простыней, прячется некая сущность, древняя, нетронутая, и движется там, в глубине, под тем, что казалось мертвым.

В начале июля я упаковываю картины, укладываю кости в бочонок и отправляю их на собственное имя на озеро Джордж. Стиглицу пишу отдельное письмо: «Пожалуйста, не открывай мои посылки, когда они придут».

Несколько недель спустя я поддену крышку бочонка, и он, все еще злясь из-за шестнадцати долларов, уплаченных за перевозку, будет с неодобрением смотреть, как по полу рассыпаются кусочки пустыни и сухой земли.

VI

Меньше недели на озере. Не надо было мне возвращаться.

Жара. Низкое небо. Зелень тесная, удушающая. Все кажется чужим, и в то же время все здесь по-старому. Перебранки Стиглицев, беспорядок и трескотня; проносящиеся туда-сюда юбки Сел; арбузно-липкие руки детей; слащавость Элизабет, которой я больше не верю. Его отсутствующая улыбка. Когда приходит почта, он пролистывает пачку конвертов, пока не найдет тот, который ищет, – и прячет его в карман.

Как-то жарким днем я рисую у себя в лачуге, раздевшись догола. На коже выступает пот. Я пишу маслом с наброска одного из черепов с двумя белыми тряпичными розами – бессмертными цветами, которыми на юго-западе Америки украшают могилы. Они удивительно уравновешивают друг друга – суровая белизна кости и бледный ситец цветов.

Птичий щебет у окна. Отрываю взгляд от работы. Сквозь дымку света – хихиканье, ручонки на подоконнике. Появляется голова младшей – волосы собраны в две косички, лицо раскрашено несимметрично, заглядывает в лачугу. В три шага я оказываюсь у двери. Распахиваю ее, злая настолько, что мне плевать, голая я или нет, я гонюсь за ними с кистью в руке, и они, спотыкаясь, мчатся прочь, нарядившиеся индейцами в нелепых ситцевых штанишках с бахромой.

Вернувшись в хижину, я запираю дверь на засов. Жара невыносимая, и нет никаких сил что-то делать или исправлять. Я закрываю глаза и обращаю взгляд вовнутрь. Кажется, даже в мыслях у меня не хватает воздуха.

В тот вечер за ужином Элизабет долго и пространно извиняется за детей, которые сегодня меня потревожили, а потом замечает с фирменной лукавой улыбкой, что ее дочери и их кузины весь день только о том и говорили – как я, величественная, будто богиня, с развевающимися черными волосами неслась за ними, потрясая кистью.

– Они довольно хитрые, – безмятежно отмечаю я. – Видимо, у них хорошая школа.

Я вижу, как лицо у нее становится пунцовым. Звонит телефон. Стиглиц выскакивает из комнаты.

– А, это ты! – Он уходит за угол, понижает голос, слова звучат неразборчиво.

Меня накрывает волна отвращения. Одно дело – жить в густом тумане его идиотских выходок, и совсем другое – когда идиоткой перед всеми выставляют тебя саму. Все отводят глаза, все – кроме Элизабет: она снова смотрит на меня, пристально, со знающим видом. Мне хочется ударить ее по щеке, чтобы она перестала так на меня смотреть. Я встаю, бросаю салфетку рядом с тарелкой, выхожу из дома.

Позже в спальне я вызываю его на разговор.

– Мне надоело это вранье, Стиглиц.

– Что?

– И то, как ты устраиваешь представление из своей глупой интрижки с этой глупой женщиной.

– Ты говоришь о миссис Норман.

– Нет. Я говорю о том, как ты мне врешь, как отрицаешь это, а сам то и дело тыкаешь меня в это носом.

– Она работает в нашей галерее.

– В твоей галерее.

– В которой продаются твои картины.

– Возможно, мне стоит подумать о том, не найдется ли другого места, где они могли бы продаваться.

Наступает тишина. Спальня – наша спальня – кажется тесной и маленькой, односпальные кровати теперь раздвинуты. На подоконнике шелушится краска.

Он вздыхает.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушала.

– Я больше не хочу ничего выслушивать.

– Джорджия, ты должна попытаться увидеть вещи с моей стороны. Если бы миссис Норман не помогала мне управляться с галереей, та перестала бы существовать. Я не молод, миру сейчас не до искусства и уж тем более – не до того, чтобы тратить на него деньги. Нам с тобой везло, и мы много работали, но у меня больше нет сил управлять всем самостоятельно. Если бы не миссис Норман, у нас бы не было галереи для твоих картин и, что еще хуже, я бы не отходил от тебя ни на