ни за что не признал своего разочарования, осознания своей беспомощности; Ундина и обитатели Вашингтон-сквер сочли бы любой намек на неудачи критикой поведения его супруги. Только при Клэр Ван Деген мог он выразить свое нынешнее отчаяние и ненависть к бесконечной работе, и впредь ожидавшей его.

– Пока не попробуешь, не узнаешь, как убивает чуждый духу труд, как он уничтожает возможность заниматься тем, для чего человек предназначен, даже если у него есть время и на то и на другое. Но я должен заботиться о Поле и не смею бросить работу… наоборот, смертельно боюсь, что она бросит меня…

Постепенно он перешел к подробному перечислению всех своих мелких треволнений. Причиной последнего из них были Липскомы, которые, прожив два месяца в доме на Вест-Энд-авеню, снялись с места, не заплатив.

Клэр презрительно рассмеялась.

– Да… Слышала, он прогорел и потерял работу на бирже, а жена в ответ подала на развод.

Кузина, как и весь клан, считала развод вульгарным и ненужным способом выставлять личные проблемы на всеобщее обозрение. Ральф вспомнил семейный пир на Вашингтон-сквер в честь его помолвки, случайное замечание деда по поводу миссис Липском и ответ Ундины на высокой ноте: «Думаю, Мэйбл с ним скоро разведется. Он ее разочаровал».

Ральф до сих пор помнил, с каким ужасом мать шепотом упрекнула его за смех. А ведь он рассмеялся – речь Ундины показалась ему дерзкой и естественной! Теперь он чувствовал, с какой иронией вернулись к нему ее слова. Господу известно, он разочаровал ее; разве могли ее собственные чувства или наследственные предрассудки помешать ей поступить так же, как Мэйбл Липском? Интересно, не думала ли о том же его кузина…

Они взялись обсуждать другие вещи: книги, картины, пьесы; и постепенно закрытые двери отворились, впустив свет в пыльные, запертые комнаты. Клэр не отличалась глубоким, острым интеллектом; в прошлом ее поспешная горячность и непостоянство пристрастий не раз вызывали у Ральфа улыбку. Но у них была общая библиотека аллюзий, и она обладала великим даром схватывать на лету. Его мысли так часто разбивались о глухую стену непонимания, что ее сочувствие показалось очень проницательным.

Она начала с вопроса о его творчестве, но эта тема претила ему, и он перевел разговор на новую книгу, которой заинтересовался. Она знала достаточно, чтобы то тут, то там вставлять верное замечание, и от этого они перешли к родственным темам. В тепле ее внимания впавшие в спячку идеи пробудились, и он с удовольствием наблюдал, как она наклонилась вперед, сложив на коленях тонкие смуглые руки, и на лице ее отражались все его чувства.

В какой-то момент два потока эмоций слились в один, и Ральф в смятении почувствовал себя молодым. Она была так добра, и ему хотелось сидеть здесь бесконечно, и неважно, что она говорила и как он отвечал, лишь бы она разрешила ему смотреть на нее и держать ее за тонкую смуглую руку. И тут штопор, что ввинчивался ему в голову, ударил еще сильнее, и Клэр будто скрылась от него, укутанная туманом боли. Минуту спустя туман рассеялся, но странно отдалил их друг от друга, отдалил его от прохладной комнаты, полной запахов и теней, и всех предметов, которые мгновение назад он ощущал так четко. Он будто заглядывал в комнату через залитое дождем окно, которое преградило бы ему путь, протяни он к ней руку…

Это впечатление тоже прошло, осталась только страшная усталость. Как мало все это значило. Он вспомнил незаконченную работу на столе, и на секунду ему почудилось, будто она здесь, перед ним…

Клэр воскликнула:

– Как, ты уже уходишь? – и только теперь он заметил, что поднялся с дивана и стоит перед ней…

Ему показалось, в ее карих глазах застыла мольба, но он едва различал Клэр, словно в сумерках, и не мог знать наверняка, чего она хочет, а в следующее мгновение обнаружил, что пожимает ей руку и слышит от нее какие-то добрые, но холодные слова о том, как приятно было с ним увидеться…

Дома на лестнице притаился в засаде малыш Пол, цветущий и пышущий энергией после ужина, ожидавший вечерней игры с отцом. Обычно Ральф наклонялся, позволяя мальчику взобраться по вытянутым рукам на плечо, но сегодня, когда он так сделал, объятия Пола сдавили его тисками, а радостный возглас ребенка ударил по ушам, будто взрывной визг парового свистка. Странное расстояние между ним и всем остальным миром снова исчезло: все вокруг бурлило, ярко сияло, сжимало его. Он попытался отвернуться от горячих поцелуев сына и тут заметил на столике среди шляп и тростей лиловый конверт.

Он тотчас передал Пола няне, выдавил из себя, что устал, и помчался в кабинет. Боль в голове стихла, но руки дрожали, пока он вскрывал конверт. Внутри обнаружилось второе письмо с французской маркой, адресованное ему. Напоминало деловое послание и, очевидно, было отправлено в отель Ундины в Париже, а затем переадресовано ею ему. «Очередной счет!» – угрюмо подумал он, отбросив его, и начал искать в большом конверте ее письмо. Письма не нашлось; переборов первый острый приступ разочарования, он подобрал приложение и вскрыл его.

На бумаге стояла печать «Конфиденциально» и парижский адрес частной сыскной конторы, занимавшейся в условиях заверенной строгой конфиденциальности расследованиями «деликатных» ситуаций, поиском сомнительной родни и предоставлением надежных доказательств адюльтера на самых разумных условиях.

Долгое время Ральф просто сидел и смотрел на документ; затем расхохотался, швырнул его в корзину для мусора и со стоном уронил голову на край письменного стола.

XXII

Проснувшись, Ральф первым делом вспомнил, что плакал.

С чего вдруг ему взбрела в голову такая глупость? Он очень надеялся, что никто этого не видел. Наверное, разволновался по поводу незаконченной работы в конторе. Кстати, где она? Ну как же – конечно же, там, где он оставил ее вчера! Какой нелепый повод для волнения – но он никак не мог от него отделаться…

Он сказал себе, что должен немедленно встать и отправиться в контору. Немедленно, как только сможет открыть глаза. На них будто лежал неподъемный груз; он попробовал поднять одно веко, потом другое – тщетно. От усилия его пробила дрожь, и снова захотелось плакать. Чепуха! Он должен встать с постели.

Ральф вытянул руки, пытаясь ухватиться за какую-нибудь опору, но все ускользало от него, будто он пытался поймать яркие короткие волны. И вдруг пальцы сжались вокруг чего-то твердого и теплого – руки… Руки, пожавшей его руку в ответ! Невыразимое облегчение! Он лежал неподвижно, а рука держала его,