За сутки об ушедшей актрисе успели высказаться все, от гримёрши до водителя автобуса с массовкой, и выходило, что человека потеряли не самого хорошего. То не так, свет не тот, макияж потек.

Катрин опустилась рядом.

Карла не обернулась. Она смотрела, как на площадке переставляют свет под следующую сцену, и шевелила губами, повторая свои реплики.

— У тебя даже образования нет, — наконец обронила она.

— И тебе доброго дня.

— Я серьёзно, — Карла развернулась к ней. — Ты в кадре второй день, а Максимо снимает дубль и уходит довольный.

— Мне приказывают, я делаю, — пожала плечами Катрин.

— Угу.

Она поддела носком туфли обрывок гримировальной ваты на полу.

Катрин присмотрелась к ней внимательнее.

Обиды в голосе не было, и зависти тоже.

— Тебя учили быть фотогеничной, — проговорила Катрин. — И на экране, ты и вправду, выглядишь лучше всех.

— Хоть где-то первая.

Возразить было нечем.

Катрин забрала у ассистента второй стакан воды и вручила его Карле. Та приняла, отпила и немного оттаяла.

После обеда снимали сцену у окна.

Люсия узнавала то, чего знать не хотела, и, по замыслу, должна была сначала держаться, а потом сломаться на одной фразе. Максимо объяснял это минут пять, размахивая свёрнутым в трубку сценарием, и в конце добавил, что слёзы нужны настоящие, потому что воду камера всегда выдаёт.

— Готова?

— Готова.

— Мотор.

Катрин отработала первую половину сухо, как и просили.

Она произнесла реплику, повернулась к окну, за которым вместо улицы стояли прожекторы и стремянка, и дала себе три секунды.

Слёзы полились, как по команде.

Катрин договорила фразу до конца, сорвав дыхание ровно там, где было отмечено карандашом в сценарии.

— Стоп, — хрипло произнёс Максимо. — Снято.

Павильон замер на секунду.

Потом кто-то у камеры выдохнул, и площадка загудела снова.

Катрин промокнула щёки платком, и к ней начали подходить актеры с площадки.

Исполнитель главной роли, крепкий мужчина за сорок, встал напротив и скрестил руки. Рядом пристроилась актриса, игравшая мать. Подтянулись гримерша, и помощница по костюмам.

— Это было хорошо, — начал главный герой. — Как вы это делаете так быстро?

— Через раз выходит, — призналась Катрин.

— Учитывая, что вы новичок… Да даже для опытного актера, так быстро пустить слезу, это надо уметь.

— Есть приём? — встряла гримерша.

Катрин подумала, стоит ли отвечать честно.

— Есть, — решилась она. — Я вспоминаю душ.

Все притихли.

— Что вспоминаете? — переспросила актриса.

— Душ. Горячую воду. Я четыре года служила, и последние полтора года мы были в таких условиях, что мыться приходилось где попало. Речка, каска, дождь, если повезёт. И я всё это время думала о горячем душе.

Она пожала плечами.

— Стоило вспомнить, как я стояла по колено в жиже, и на глазах наворачиваются слезы.

— Дева Спасительница, — выдохнула помощница по костюмам.

Актриса растроганно закивала. Главный герой одобрительно хмыкнул и сообщил, что этому приему учат в актерской школе. Максимо, стоявший чуть позади, поднял большой палец.

Катрин стало неловко.

Но тут заговорила Карла.

— Я тоже как-то жила без душа, — сообщила дэ Леон в наступившей паузе. — Это был ад.

Головы повернулись к ней.

— Расскажите, — попросила тихо актриса.

— У дедушки. Целое лето, мне было четырнадцать.

— И что было дальше? — подался вперёд главный герой.

— Там был только бассейн, — Карла вздохнула. — В доме шёл ремонт, воду в крыле отключили на всё лето, и остался только бассейн. Слава Деве, подогреваемый, иначе я бы там умерла. Я в нём плавала каждый день, а сама мечтала о горячем душе и нормальном шампуне, который не сушит волосы.

Она закончила и обвела всех глазами, ожидая понимания.

Но у всех лица были каменными.

— Ммм, — протянул главный герой.

— Понятно, — добавила актриса.

Гримёрша молча развернулась и пошла к своему столику.

Карла так и не поняла, что произошло.

* * *

Истории запустили в полночь, и к утру мы получили первые отзывы.

— Всё плохо, сеньор, — с дрожью в голосе заявил Матео.

— Садись. Кофе будешь?

— Не буду, — он положил отчеты на стол и остался стоять. — Вы почитайте.

За окном визжала болгарка, строители резали уголок под новые ворота, и звук этот вгрызался прямо в затылок.

Отзывы делились на три кучки.

Первая спрашивала, зачем нужны кружки над лентой. Вторая возмущалась, что фотография пропадает через сутки. Третья писала, что новая функция тормозит. Хотя это больше относилось к сети.

— Видите? — Матео навис над столом. — Им не нравится. Некоторые вообще пишут, что мы им ленту испортили.

— Угу.

— Сеньор, это провал.

Я отложил отчет и посмотрел на него.

Матео много часов смотрел в чужие буквы, и от этого у него сместилась картина мира. Обычное дело для новичка. Человек, который читает отзывы подряд, к вечеру искренне верит, что весь мир его ненавидит, потому что довольные молчат, а недовольные пишут.

— Сколько историй выложили с момента запуска?

Матео моргнул.

— Не считал.

— Вперед, — мотнул я головой на выход.

Он вернулся через десять минут.

— Восемь тысяч четыреста, — он сглотнул.

— А теперь посчитай, сколько человек написали, что им не нравится.

— Ну… меньше сотни…

— Восемь тысяч выложили и меньше сотни недовольны, — я подтянул к себе кружку с остывшим кофе. — У тебя в голове это провал.

Матео сел наконец.

— Ты им дал новую привычку, но она не закрепляется за несколько часов.

Я отпил и поморщился, кофе успел остыть.

— В прошлой… — я вовремя свернул. — Первые дни всегда одинаковые. Людям неудобно, людям непонятно. Через месяц они уже забыли, что им не нравилось, а ещё через год ругаются, если ты попробуешь это убрать.

— А если не привыкнут?

— Тогда через две недели посмотрим на цифры. По первому дню не судят, дружок.

Матео с сомнением спросил:

— Значит, ничего не откатываем?

— Ничего. Смотрим за тем, сколько человек открывает кружки повторно и сколько выкладывает вторую историю после первой.

Он кивнул, забрал отчеты, и ушел заметно бодрее

Я допил гадость в кружке и стал собираться.

Дорога до лаборатории заняла минут сорок.

Хавьер вёл неспешно, на перекрёстке нам пришлось пропустить свадебный кортеж с лентами на решётках радиаторов.

Табличку у двери лаборатории сменили на новую, латунную, и она вызывающе блестела на фоне остальных, выцветших вывесок.

Идальго встретил меня на лестнице.

Седой, сухой, в халате поверх рубашки с галстуком.

— Сеньор дэ Фуэго. Не ждали вас сегодня.

— Я без предупреждения. Покажете мне фракцию?

Он приподнял брови, но расспрашивать не стал.

Мелкая зелёная крошка, тусклая, без всякого блеска, похожая на битое бутылочное стекло. Я взял щепоть двумя пальцами. На ощупь она оказалась суше, чем я ждал, и слегка тёплая, хотя лежала в холодной комнате.

— Она греется?