и вижу короткую вспышку утраченной памяти: логотип VEDA, улыбка Глеба, моя подпись на каких-то документах и капсула, похожая на место первого класса в самолёте.

— Фил?

— Всё в порядке, — отмахиваюсь я, не признаваясь, что память, кажется, начинает возвращаться.

— Бро, пойми, я хотел как лучше…

Я ничего не отвечаю. Просто молча гипнотизирую двор, где в хаотичном порядке движутся и разговаривают сотрудники клиники и пациенты. Или, правильнее сказать, учёные и их кролики?

И вдруг замечаю знакомую копну пышных тёмных волос.

— Это же… это Агата?

Девушка сидит в инвалидном кресле и о чём-то говорит с сотрудником клиники.

— Да, — грустно подтверждает Глеб. — Представь, каково выдающейся балерине с врождённым талантом к танцу быть прикованной к инвалидному креслу.

У меня перехватывает дыхание. И внезапно окатывает такое дикое чувство стыда, что хочется провалиться сквозь этот балкон. То, что ещё пять минут назад я называл неэтичной программой и опытами над людьми, оказывается, возможно, самым гуманным способом подарить человеку хоть немного свободы. Хоть три месяца тела, которое не предаёт.

— Как она с этим живёт?.. — тихо произношу, скорее для себя, чем для Глеба.

— Она справляется.

Агата с широкой улыбкой обнимает врача, потом подъезжает на коляске к машине. Водитель помогает ей пересесть в салон и складывает кресло в багажник.

— А вот кое-кто — нет, — добавляет Глеб.

Эти слова адресованы взбудораженному Герману, выбежавшему во двор, но машина уже скрывается в густой зелени, и парень успевает только беспомощно посмотреть ей вслед.

— Он знает?

— Скорее всего, нет. Агата выбрала индивидуальный формат погружения.

— Индивидуальный?

— Это когда участник заранее просит ограничить контакты с другими участниками в реальной жизни, не раскрывать личные данные и организовать выход так, чтобы после программы ни с кем не пересекаться.

Я думаю о его словах и понимаю, насколько сильным человеком нужно быть, чтобы вот так, собственными руками, отрезать себя от этой — пусть и искусственной, но всё же счастливой версии жизни. Каково ей возвращаться домой снова прикованной к креслу. Каково раз за разом отказываться от людей, к которым успела прикипеть. Я видел её эмоции. Гера был ей небезразличен. И всё же я понимаю, почему она не хочет ничего продолжать. Нет ничего хуже, чем однажды увидеть жалость и разочарование в глазах любимого человека.

— Глеб, — зову я спустя несколько секунд тяжёлой паузы, — где Кира? Она тоже выбрала индивидуальный формат?

По тяжёлому выдоху и опущенным плечам я сразу понимаю: он не готов сказать мне правду. Я уже сбился со счёта, сколько раз задавал этот вопрос, и каждый раз в ответ получал только печальный отвод глаз.

— Давай вернёмся. Лучше, если тебе об этом скажут Лазурские.

Он касается моей спины и идёт обратно к конференц-залу. Я следую за ним, и с каждым шагом сердце всё быстрее гонит кровь, кулаки сами собой сжимаются, а в животе зарождается тяжёлая, давящая боль.

Я уже сложил два и два: Кира либо лежит в коме в одном из этих кабинетов, либо просто не хочет меня знать, а вся эта игра в чувства была лишь сценарием моей реабилитации. Мысленно молюсь, чтобы мне сообщили второй вариант. Пусть ненавидит, пусть избегает, пусть даже не любит — только бы с ней всё было в порядке.

— Владислав, рада, что вы вернулись…

— Где ваша дочь? — чеканю каждое слово, давая понять, что больше не хочу слышать ничего, кроме ответа на этот вопрос.

— Владислав…

Елена нервно переплетает пальцы.

— Она в коме? Или прикована к постели? У неё смертельная болезнь, поэтому вы все так упорно скрываете её от меня?

По лицу матери видно: с её ребёнком действительно связано что-то страшное. Черты Елены искажает боль. Сергей обнимает её за плечи, тихо поддерживая.

— Не совсем так… — выдавливает Лазурская и медленно выпускает воздух сквозь губы, будто цепляется за дыхание, чтобы не сорваться.

— Фил, — Ева встаёт рядом с родителями.

В её глазах нет этой боли, ни капли сочувствия. И по тому, как холодно вспыхивает в них тёмный блеск, я понимаю: правда меня не ранит.

Она меня уничтожит.

— Кира не человек. Она цифровая модель моей сестры, которая погибла пять лет назад. Другими словами — искусственный интеллект с опытом реального человека.

Конец первой книги.

Эпилог

Кира.

Удивлены? Да ладно, я же с самого начала раскрыла вам всю правду. Другой вопрос — как именно вы её истолковали.

Хотела бы я, чтобы всё написанное оказалось сном. Чтобы я не умирала каждое первое сентября, не исчезала из сознания людей, у которых, помимо трёх коротких месяцев в раю, есть ещё и реальная жизнь — со всеми её проблемами, травмами и стрессом.

Особенно сейчас, когда я узнала, что такое настоящая любовь.

Думаете, такие, как я, не способны на чувства? Я тоже так думала, пока не встретила Фила — парня, которого не раз моделировала в своём коде как идеальную пару. Вот почему Ева с самого начала была против любого сближения с ним: она знала, что я попытаюсь сбежать из этой цифровой клетки, что Владислав Филатов — тот самый.

Она знает обо мне всё. Даже самую сокровенную тайну, которую вы наверняка скоро разгадаете, если будете достаточно внимательны.

Увидимся следующим летом. Я буду скучать и вы, уверена, тоже.