саквояжик небольшой имелся – НЗ, так сказать. Не кожа, конечно, но похоже. Тьфу ты, уже стихами пишу. У меня вообще бывает иногда так, наверно мог бы стихи писать, но теперь уж не знаю, будет ли время. Короче, говорит:

– Не хотите ли, дорогуша, кой-какого гостинца из вашего прошлого отведать? Надеюсь, заинтересует.

Открывает свой чемодан и вынимает оттуда, представь Паша, поллитровую бутылку «Московской» за 3,62 руб. Ну, думаю, вот ты какой. Все предусмотрел. А я-то норму, конечно, свою знаю, то есть, что всю бутылку мне нельзя, а половину – пожалуйста.

– А вы, – говорю, – товарищ Тартир, со мной за компанию, извольте, примите. Принеси-ка нам, Даночка, стаканчиков и на закуску что-нибудь, огурчиков каких-нибудь, колбаски, или пусть этот принесет, – показываю на кибера, – а то песни все поет вместо того, чтобы работу полезную делать.

– Федя, а у меня нет стаканов, незачем они мне.

– Ах нет, – говорю, – так мы с господином ученым прямо из горла можем, ведь ничего ж, правда, не побрезгуете?

– Э-э-э-э… Я, Федор Тимофеевич, вообще-то не пью, не пьющий так сказать, нельзя нам. И вообще, наша эпоха…

– Так ведь за компанию, а то что ж это я один-то. Дане же нельзя, вдруг она того – в положении.

– Как это, простите? Я, право, не понимаю, в положении? В каком? – побледнев, спросил Тир. Разве это… Нет, конечно, это может произойти, вы же… Но, однако ж…

– Ну, извините, может я и поторопился, сболтнул чего, но ведь вполне же возможно. Правда, Дана?

Дана, между прочим, по-русски трясется, как здесь не принято, смешинку как бы проглотила и ладошками прикрывается, еле сдерживается.

– Так как насчет, а то ведь я один, пожалуй, и не стану, зачем это я буду в одиночку-то.

– Ну разве что пригубить, это я могу, но ведь, право, не приучен… Только если для дела. Я, впрочем, никаких инструкций на этот счет…

– Ладно там, инструкции, пей да и все.

За привычное ушко сдернул я пробочку. Подивился, конечно, откуда такой продукт взялся в этом обществе. Может какой работник Мавзолея припрятал лет 45 назад, а тут она взялась и нашлась, мерзавка. В общем поднес Тартир бутыль и хотел осторожненько губки свои розовые видимо помочить, просимулировать, но я поспешил на помощь и практически влил ему в глотку приличную дозу одним нахальным движением руки, применил, так сказать, силу. И тут откуда-то появился у Тартира и страх, и ужас в глазах, да еще и кашель пошел грудь душить, что, естественно, является забытыми реакциями в данном коммунистическом обществе. Короче – астма. Ну, думаю, и здесь с программой не все в ажуре. Потом вроде ему полегче стало. Мне-то было интересно, чем закончится, так я и пить забыл. А он, дубина, даже не заметил – сам только один напился. В общем, отдышался, откашлялся, глазами водит, и вдруг в меня опять впился, смотрит с минут и вдруг опять за старое:

– Какашка – вот ты кто, хочешь воспользоваться моей слабостью, одурманить решил. Не боюсь, фу на тебя, бука ты, бяка этакая. Соблазнитель несчастный, искуситель проклятый и вообще… Ты что обиделся? Ну уж прямо и пожурить слегка и покритиковать нельзя, ранимые мы какие… Ладно, подойди, не укушу, не бойся… Ой! Господи, что это я несу, что это опять со мной? Простите, мне надо выйти в сор… Мне в библиотеку срочно… Извините, кажется дождь начинается, а зонтика все нет… то есть не то я хотел сказать…

И удрал как-то бочком и, главное, бутылку не забыл прихватить. После этого наступили у нас с Даной счастливые дни, никто не мешал, никто не приходил. Мы любили и мечтали, строили какие-то глупые планы. Дана все время менялась в сторону рас-программирования. Стала более веселой и остроумной, какой-то игривой и изобретательной. Мы даже осмелились выйти на улицу, гуляли по надземной и подземной Москве, обходя, правда, Кремль стороной. Вроде контрреполлюцией в воздухе не пахло. Жизнь шла своим чередом. Ну, думаю, чем же эти двое мешают обществу? Не по потребности набирали мы всяческие ненужных безделушки и вещи в ихнем распределителе. Зашли, а там полки ломятся от всякой всячины. Не поймешь даже, что за товары. Ну и ненужные никому сувениры и украшения тоже были. Мы с Даной как-то легкомысленно понахватали всего того, что просто понравилось, домой приволокли, расставили, развешали по стенам. Это опять же запрограммированным не свойственно – хапать, как мы, без надобности. Жаль, что не было продовольственных магазинов и ресторанов, эх погуляли бы, покутили. Такая жизнь мне начинала нравиться. Мы катались на бесплатном воздушном и наземном транспорте, развлекались и радовались. Но камни все-равно были на наших душах, и не только лунные. В конце концов я спросил у Даны, почему ничего пока не случилось, все тихо и кажется, будто нас оставили в покое.

– Нет, Федя, все тихо только потому, что мы ни с кем не общаемся. Тартир, к счастью для системы, видимо опять добровольно перепрог-раммировался. А мы имеем дело только друг с другом, и это пока не может вызвать цепной реакции в обществе. Я понимаю так, что временно это положение – наша добровольная изоляция – систему устраивает. Все замкнулось на мне. Если же когда-нибудь мы вступим в активное общение с людьми, то наше неадекватное поведение вероятно разбудит все законсервированное в них. Кто знает, во многих, возможно, проснутся скрытые мелкие и крупные недостатки, даже пороки, изъяны, склонность к совершению преступлений и так далее. Хотя при этом обязательно проявятся и другие, более приятные и полезные качества, давно забытые, стертые программой. Появится интерес к истории и культуре, ко всему, что было создано человечеством ранее. Любовь и взаимоотношения полов станут такими, какими они были тысячелетиями. «Зараженные», такие, как я, будут передавать тот же вирус в свои семьи, всем тем, с кем они общаются. Видимо короткий контакт не вызывает программных мутаций, но более продолжительное общение с нами, обязательно вызвало бы эту цепную реакцию. Новое всеобщее программирование возможно, но потребует и времени, и восстановления определенных структур, которые уже упразднены за ненадобностью. Все ведь давно происходит автоматически. Хаос, Федя, неизбежен. В лучшем случае – возврат к старым системам. Поднимут головы люди, которые захотят быть у власти. А таких наверняка окажется немало. Борьба за власть вызовет насилие. Переход этот, конечно, будет слишком болезненным.

– Так что же с нами – с тобой и со мной – произойдет в дальнейшем, как ты думаешь? – спрашиваю.

– ГОВМО прекрасно знает, что пока есть время, поэтому