Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Конечно, временные подработки какие-то перепадают. Но это редко. На днях, например, толкал тачку с камнями. На археологических раскопках. До тех пор, пока стодолларовые штиблеты вдребезги не разбил и такую же сумму не заработал. Но об этом кайфе в другом рассказе. А в этом…
В толстенной русскоязычной газете «Время» статью про мою и моего сына деятельность один лауреат премии "Золотое перо" накатал. "Два-Лапидус-два, Чучундра (это наша собачка) и другие" называется. Вы бы её прочли – ещё больше бы прессу зауважали:
«…Тем временем старшая Лена нашла работёнку. Младшая грызёт школьный гранит. Победивший иврит Олег с саксофоном вышел на просторы нетанийских улиц. А вскоре к уличному музыцированию на полусогнутых коленках приступил и сам Лапидус-старший…»
Как вам это нравится? Мне – очень! Типичный шедевр свободомыслящей журналистики. Никакую работу, и тем более работёнку, старшая пока не нашла. Младшая – семнадцатилетняя – грызёт, в основном, сигареты с такими же, как она, архаровцами и приходит домой под утро. А насчёт смертельной схватки с ивритом я от сына вообще ничего не слышал. И тем более об исторической и достойной победе над ним. Он и с английским-то как-то не особенно конфликтует…
Вот насчёт моих полусогнутых – это правда. Тогда они от боли в позвоночнике и в ноге были, а теперь от состояния души. А что малюсенькая, обшарпанная, блохастая и трёхлапая собачка Чучундра только «педигрипал» лопает – это вообще чушь. Она приблудилась к нам перед самым отъездом в Израиль, и на всякие собачьи консервы у неё аллергия. Ей, как и Гекльберри Финну, по душе только помои или что-то в этом роде, естественное и смачное.
Однако ещё одну монету бросили!
Спасибо! Большое спасибо! Здоровья вам и счастья! Ничего, что это самая мелкая монета. Главное, что от сердца… Ведь кто подаёт? В основном, пенсионеры, инвалиды и дети. От тех, кто побогаче, – не жди! Разве что только процедят сквозь зубы:
– Иди, работай! Молодой, здоровый, а побираешься. Как не стыдно! Позоришь нас!..
Вот! Им плевать на меня. Главное, что я их позорю!..
– Стыдно! Мне стыдно! Ещё как! – говорю я. – Может, у вас есть приемлемые для меня предложения?
Нет предложений! Никаких! Только добрые пожелания…
Какой-то мужик долго мне втолковывал, что он наркоманам ни за что не подаст. Я говорю:
– Если человек просит и ты в состоянии дать – дай, а не рассуждай. Наркоман тоже не от хорошей жизни руку протягивает. Он попался в капкан. Он гибнет! Так если ты не можешь вытащить его, то хотя бы прояви человеческое участие монетой. И потом, откуда ты знаешь, что это наркоман, а не современный, но несвоевременный Королёв, Эйнштейн или Никола Тесла, которых и жёны и все родные бросили за их дурацкие и бесполезные для сиюминутного семейного бюджета идеи?
– Нет, – говорит мужик. – Я сразу вижу, кто наркоман, а кто нет.
И в карман вроде полез, да раздумал. Видимо, и меня вычислил…
Кстати, очень многие в карман руку засовывают, а вытащить никак не могут. Им помочь надо, да некому. Так и идут по жизни. Понуря голову…
Я их понимаю. И очень сочувствую. Они ещё людьми не стали, но процесс уже пошёл. Трудный и мучительный…
Ну и, конечно, очень трогательно наблюдать, как многие в футляр заглядывают и беззвучно то, что там есть, подсчитывают. Как бы к себе примеряют. На всякий случай… Некоторые увидят, что мало, и бросают что-то. Вроде как бы себе в будущее. Спасибо и им! Потому что есть и падальщики. Эти смотрят очень целеустремлённо! Им наплевать на то, что если кто-то и насоберёт за весь день и вечер что-то, то это же какой ценой! Часто лёжа голяком на картонке. Посреди тротуара. В грязи, соплях и собачьем дерьме… Недавно два здоровенных лба нагнулись якобы за тем, чтобы бросить что-то, и один украл монету в пять шекелей. Единственную!
Я им говорю:
– Может, ещё надо, так берите! Ещё шекелей на пять есть…
Никакой реакции. Только посмеиваются. Мелкие им не нужны. У них статус – ого-го!
Подобного даже в теперешнем нищенском вчерашнем Советском Союзе не случалось. Там бомж или бандит скорее сам бросит, чем вытащит. Тем более за "Аве Мария" Шуберта…
И вообще плохо подают. Особенно музыкантам. Очень плохо! Может быть, в других зарубежных странах по-другому, а в Израиле – плохо. Но самое унизительное и тяжёлое – это когда совсем не подают. Играешь, играешь… До судороги в руках… И ни гроша…
Вот и сейчас один посмотрел в мой почти пустой футляр, послушал-послушал и говорит:
– Ну и скучная страна! Не-ет! Здесь делать нечего!
И пошёл…
Потом опомнился, вернулся, бросил десять шекелей и добавил:
– Спасибо! А то тут можно сдохнуть от тоски…
(Звучат первые такты «Кампанеллы» Паганини.)
Если человек несчастный, то это совсем не значит, что он хороший. И не всегда его нужно жалеть.
Знаю я таких!
Да и вы знаете…
То они от обжорства страдают, то от диеты при полных холодильниках, а то от того, что якобы все деньги в дело вложили и теперь на бобах сидят. И труженики все… Ну, просто зашибись! Это про их страдания писал Алексей Константинович Толстой: "В нашей Думе вчера мы с трудом осетра съели!..".
Недели две назад стою на улице, играю на скрипке, а передо мной две дамы встречаются. Лет сорока-сорока пяти. Обе сытые, цветущие. При лимузинах и бриллиантах.
Расцеловались.
Прослезились.
Видно, что давно не виделись.
– Как дела? – спрашивает одна.
– Ну что тебе сказать… – отвечает другая. – Очень тяжело работаю. Вчера сказала своим детям: "Дети, если я умру – не плачьте! Знайте, что мама пошла отдыхать!".
– Вот-вот! – говорит первая. – Я своим примерно то же самое говорю…
Да что там далеко ходить! Есть у меня знакомые. И вчера и до сих пор они жалуются, что им плохо.
Стоим мы как-то с сыном на панели у центрального универмага, что в Алма-Ате на Казахстанщине. Он в саксофон дует, а я на гитаре наяриваю. Денег подают с каждым днём всё меньше и меньше. Те, кто их имеет, пешком не ходят. А если и ходят, то от них не дождёшься. А тем, кто ходит, самим впору подавать. Вдруг:
– Привет! Как жизнь?
Смотрим – наши знакомые.
– Да вот, – отвечаем. – Нищенствуем!
– У нас тоже дела неважные, – говорят. – Вон в тапочках стоптанных ходим уже третий год. Да и на бензин не хватает. Машина старая. Жрёт, как слон!..
Так и пошли эти бедняги. Сын удивился: как не побрезговали подойти-то.
Я говорю:
– Видимо, тапочки маскировочные, а вернее, просто удобные, позволили снизойти.